Смітник

Glenn Miller "In the Mood" lindy hop.

LooZer — Моя собака

Tank "Edward" near Passchendaele, February 1918

Анатолий Севастьянов «Дикий Урман»

– Ты чего, Федор, такой хмурый? Опять нога? - спросил Росин, выжимая рубаху.
– Нет, паря, как не шевелишься, особо не болит. Нескладно получилось… Искать ведь будут. Весь Черный материк обшарят - и нету. Хлопот-то людям! А мы вон где - в другой стороне вовсе.
– Подожди, Федор, почему же в Черном материке искать будут? А письмо?
– Нет письма… Помнишь, в одном месте особливо полыхало? Так это навал сушняка возле протоки горел… А письмо, сам знаешь, с ней рядом было.
– Почему же ты мне сразу не сказал об этом?
– Кто же знал, что эдак приключится? Вернулись бы к сроку, почто и письмо нужно.
– Вот, значит, как. Никто не знает, что мы здесь! И нечего надеяться на чью-либо помощь… Нога заживет в лучшем случае месяца через два. Но ты же говорил, что спадет вода и отсюда не выбраться?!
– Верно, в ту пору и со здоровыми ногами отсюда не уйдешь… Добро бы хоть припас был. Дожили бы до той весны.
Росин опустил на землю скрученную, не выжатую до конца рубаху и сел с ней рядом. «Дела…»
Мы, кажется, действительно попали в незавидное положение. Никто не знает, где мы… А мы за сотни километров от людей, за топями, без ружей, без одежды и даже без огня… Вдруг у Федора начнется гангрена? Ведь здесь и паршивенький аппендицит смертелен».
Сколько Вадим ни бывал в экспедициях, каждый раз, вновь попадая в тайгу, он не переставал дивиться этим не знающим границ дебрям, этим рекам, с тысячными стаями дикий гусей на плесах, этим бесчисленным, кишащим рыбой озерам. Сравнивать все это с какими-нибудь лесами или озерами в обжитых местах - все равно что сравнивать перевернувшую лодку щуку с каким-нибудь несчастным пескарем.
– …Знаешь, Федор, посмотрел сейчас сверху: ни конца, ни края тайге. Кажется, и не выбраться отсюда.
– Выберемся. Руки только не опускай. Никто не привез сюда, сами пришли. Сами и выйдем.
– Стяпай-ка вон ту березку, - кивнул Федор на небольшое, роста в два, деревце. − Полотенце сделаю.
– Полотенце?
– Давай, давай березку. Сучья обруби, кору обчисти.
Лежа Федор соскабливал с березки тончайшие, но длинные стружки, похожие на спутанные ленточки идеально белой материи и ничуть не похожие на древесину.
– У хантов по сю пору эти стружки в ходу. Лишних тряпок на промысел не носят. И лицо ими утирают, и посуду, и патроны этой же строганиной запыживают.
Из-под ножа, ленточка за ленточкой, набрался большой белый комок. Росин приложил комок к лицу.
– А ведь правда утираться можно. Ни за что не скажешь, что древесина! Удивительно: березовое полотенце!
Не успел Росин как следует заснуть, крепкие пальцы сжали плечо.
– Где вата?! Ты выбросил ее?! Она была…
– Лежи, лежи, Федор, ты что? - принялся успокаивать Росин. - Какая вата? Ложись, ложись на место.
– Да очнись ты! - рассердился Федор.
– Что с тобой? Я думал, ты бредишь.
– Надо вату. Когда искал спички в твоих штанах, в заднем кармане была.
– Откуда она там?… А пожалуй, верно, есть. Как-то проявитель фильтровал. Да зачем она тебе?
– Как огонь добыть, припомнил!
Федор оторвал от ваты примерно треть и чуть поплевал на нее.
– Без этого нельзя. Надо, чтобы плотнее скаталась, - пояснил он, скатывая клочок ладонями. Скатал, завернул в оставшуюся вату и опять осторожно скатал. – А я, паря, лежу и вспомнил: маленьким был, мужики у нас - спичек нету, а они прикуривали… На, бери.
Росин положил сигарку из ваты между досок и принялся осторожно двигать взад-вперед верхней доской. Чем плотнее скручивалась вата, тем быстрее становились его движения.
– Чувствуешь, Федор, паленым запахло?
– Води, води руками быстрее. Хорош! Давай!
Росин отнял доску, Федор схватил скрученную вату, разорвал и подул. В середине огонек, как на кончике папиросы!
– Федор, огонь! Огонь же!
– Почто орешь? На, разжигай!
Росин, кренясь от тяжести, тащил корзину, до краев наполненную увесистыми темно-бронзовыми карасями. Вываливал рыбу возле Федора - опять к вершам. Федор, вытянув увязанную в шины ногу, сидел возле широкой плахи и торопливо чистил карасей. Как ни проворно двигались его облепленные чешуей руки, он не успевал за Росиным. Все прибывал ворох отсвечивающих красной медью карасей.
– Полно таскать. И с этим до ночи не управиться. Ты, где верш больше, отгороди затончик, садок устрой. Туда всю рыбу. А горячка пройдет, перечистим.
Росин, закатав повыше штаны, поленом забивал в дно кол за колом. Сплошным, почти без щелей, частоколом отгораживал от озера маленький затончик… Отгородил. Подцепил деревянным багром ближнюю вершу. Дернул… Не поддалась, будто зацепил за корягу. Снял рубаху и прыгнул в воду. Нет, не коряга, действительно верша. Но такая тяжелая, даже в воде не поднимешь. Катком выкатил ее на берег. Она - как длинная, сплошь набитая рыбой корзина. Того гляди, лопнет. Выпустил рыбу в садок, выкатил вторую, третью…
– Да в кого ты стрелял? - удивился Федор. – Так, тренируюсь. Дал себе слово не ходить на охоту, пока не научусь как следует стрелять. Сегодня раз двадцать промазал…
И с этого дня началось. Наскоро приготовив обед из ненавистной рыбы, Росин брался за лук и часами стрелял в небольшой, меньше кулака, комок травы. То клал его на землю, то насаживал на кол, то забрасывал высоко на дерево и выпускал в него стрелу за стрелой. Стрелы ломались или застревали в сучьях. Росин лез за ними или делал новые и опять стрелял, стрелял без конца.
– Так какую печку делать будем, Федор? Где в крыше дырку оставлять?
– В углу оставляй, - отозвался Федор. - Русскую ни к чему, почто с ней возиться. Хантыйский чувал надо. С ним завсегда тепло и светло. Дрова опять же любые, хошь пол-лесины жги.
Наконец слаженная без топора и единого гвоздя избушка готова. Стены внутри и снаружи оштукатурены глиной, смешанной для вязкости с илом. Из пары плетеных щитков, с сеном между ними, сделана дверь. Она имела, пожалуй, только одно сходство с настоящими дверями - точно так же скрипела. Посреди избушки, на вбитых в землю кольях, стоял стол, собранный из множества пригнанных друг к другу осиновых палок. Вдоль стен - застланные душистым сеном нары. Федор уже лежал на своих. В дальнем углу - хантыйский чувал: каменный пол и над ним широкая, из обмазанных глиной жердин труба. Рядом с чувалом добротная полка, уставленная глиняными горшками, мисками, плошками.
Засверкали звезды. Чем больше загоралось звезд, тем меньше света оставалось в тайге, как будто звезды - это собирающийся в блестки, уходящий с земли свет.
А вот между деревьями избушка. У берега в озере было видно зарю и перевернутую крышу Вода так спокойна, что у причала не отличишь, где кончаются опоры и начинаются их отражения. И вдруг он то ли услышал, то ли как почувствовал, что сзади кто-то есть! Резко обернулся - перед ним маленькие злые глаза медведя! Прыжок - Росин у дерева… Но взбираться не пришлось. Глухо рявкнув, зверь отскочил и тут же пропал среди выворотов. «Что ему надо? Обычно медведи не нападают первыми. Может, просто рассмотреть хотел поближе? Во всяком случае, надо быть осторожней».
– Я так и думал - пустая затея. Ловушку ладить надо.
– Как же без топора?
– Пень подходящий найдешь - и без топора управимся… Только редко такой пень увидишь. Надо, чтобы вместо сердцевины у него дупло, а край чтобы - как кость, а то в злобе разворотит. - Федор уперся руками о нары, приподнялся и сел. - Сбоку дырку прорежешь до дупла. В нее бревно. Наклонно. Другим концом бревно в лесину упрешь, паз там выбрать надо. И все дела - ложи в дупло приманку. Полезет лапой, стронет насторожку, бревно концом-то шмыг! В дупло. Придавит лапу и не отпустит. А дергать станет- пуще прижмет, потому как бревно другим концом в пазу осядет.
– Совсем ведь простое устройство! - удивился Росин.
– Нехитрое. Только пень найти задача. Нарочно не ищи, так, между прочим присматривай. А то прождал неделю, теперь две проищешь. А его тут, может, и нету. А время сейчас особливо беречь надо. К зиме, почитай, окромя рыбы, никакого припасу.
– Теперь, поди, ищут нас. Всех в деревне от дел оторвали. Добро бы хоть там искали, где надо, еще куда ни шло. А то ведь в пустом месте.
– Думать об этом страшно. Люди бросят все и будут искать, где нас никогда и не было. Еще, не дай Бог, самолеты пошлют. Нам соболей выпускать не всегда их сразу давали, а тут без всякой пользы мотаться будут… А может, сюда какой по пути залетит?
– Ближнее ли дело - «по пути». Сюда лететь да лететь. А почто? Тайга не изба - всю не обыщешь.
Над озером засверкала луна. «Может быть, ее видит Оля… А все-таки странно: вот эту луну сейчас видят люди, которые спокойно живут, работают, ходят в кино. Им и в голову не приходит, что есть где-то вот такие дебри и люди, которым уже начинает казаться, что на свете и нет ничего, кроме этих дебрей.
Шумно хлопая крыльями, поднялся взматеревший выводок тетеревов. Черные, краснобровые петухи веером разлетелись в стороны. «Опять с этого же места. Знают, где кормиться. Тут самая крупная ягода. Здесь и оставлю корзинку. Взгляну на ловушку - и попробую, что за совок». Росин остолбенел. У ловушки медведь! Громадный, рыжий! Росин подбежал было ближе… Но медведь отошел от ловушки. Росин замер, боясь шевельнуться. Зверь повел носом, определяя, откуда же идет заманчивый запах. Вот подошел к пню, сунул в дупло нос и сразу удивился, почуяв мед и рыбу. Но голова не пролезала в дупло. Сунул лапу - и взревел от боли! Бревно осело в пазу. Медведь рванулся с такой силой, что Росин испугался за прочность ловушки. Зверь ревел, дергался, но ловушка держала. «Надо что-то делать!» Росин вынул нож и пошел к медведю. Увидев человека, зверь так рявкнул, что Росин невольно остановился. Медведь рванулся к нему и, не в силах выдернуть лапу, принялся крошить желтыми зубищами пень… Как бессилен казался нож перед этим беснующимся чудовищем тайги! Росин отошел за деревья, вырезал прочную палку, привязал к концу нож и с этой наскоро сделанной «пальмой» пошел к медведю. Завидев его, зверь снова принялся рваться. Казалось, он мог сейчас оторвать свою лапу. Дикая, неистовая злоба в глазах, клыки в пене… Такая громадная туша, а скакала у пня легче кошки. Рядом с ним никакая ловушка не могла показаться прочной. Росин медленно подходил. Дергаясь всей своей тушей, зверь пытался оторваться от пня. Больше подходить нельзя. Клочья пены летели на рубаху. «Только бы не промахнуться, - думал Росин, нацеливаясь в сердце зверя. - Сейчас он рванется из последних сил, и, если сдаст ловушка, - все». Удар. И страшный рев потряс тайгу! Еще удар! Еще! В агонии когтистая лапа хватила по пню, и след от нее - как от осколка снаряда! …Росин рукавом смахнул пот со лба. У ног лежал убитый медведь. Кое-где еще судорожно дергалась шкура. Нож и трава в крови. На передней подвернутой лапе когти сантиметров по десять.
– Вот время настало, - сказал он, вернувшись в избушку, - до воды и то не скоро доберешься. – Не доберешься - и не надо. Теперь из снега воду топить можно.
– Нет, Федор, в воде из снега нужных солей нет. – Мы на промысле завсегда со снега чай топим, и ничего, что без солей, - ответил Федор, ставя на угли чувала пустой глиняный горшок.
– Федор, а почему росомаха по лисьему следу шла? Неужели лисицу поймать собиралась?
– Не, лису по мелкому снегу ей не пымать. А ходит за ней не зря. Самой охотиться лень, вот и подбирает объедки. А успеет - и все заберет, глухаря там али зайца. Она чаще за медведем ходит. А теперь медведь спит.
Накинув медвежью шкуру, он вышел из избушки и тут же вернулся с большим берестяным ведром. В ведре замерзла вода, и лед в одном месте даже разорвал шов. Росин сел возле чувала и то одним, то другим боком поворачивал ведро к огню. Прогрев его со всех сторон, осторожно перевернул, поставил на пол и приподнял. На полу, сверкая в пламени чувала, осталась стоять ледянка, в точности повторяющая форму ведра. Вверху Росин осторожно прорезал небольшое отверстие и вылил воду.
– Федор, готова ледянка.
– Вижу. На-ка вот. - Он подал Росину маленький, сделанный из толстой бересты туесок с мелкими дырочками в крышке. Росин поднес туесок к уху.
– Шуршит.
– А как же… Ну, ступай.
Озеро теперь было громадным белым полем. Деревья на берегу окутаны снегом. Травы, кочек не было и в помине: все занесло. Синими, зелеными, красными искрами блестели на солнце снежинки. Росин с ледянкой под мышкой брел по тропинке, припорошенной снегом… От озера тропинка повернула к мелколесью… Выбрав, где снег чаще исстрочен следами горностая, Росин зарыл ледянку в сугроб. К этому отверстию Росин приложил полученный от Федора туесок и осторожно, с уголков, приоткрыл. В ледянку шмыгнула мышь и зашуршала на дне сухим сеном.
…Среди сугроба, вокруг ствола самой толстой в округе осины, горел костер. Возле костра, укрыв спину медвежьей шкурой, сидел Росин. Время от времени он вставал и палкой обивал нагар со ствола. Уже немного работы огню. Вот-вот подгоревший ствол рухнет… Запрокинув голову, Росин посмотрел на осину. «В какую же ты сторону повалишься? В ту, наверное. Вроде сюда чуть наклонилась. Или наоборот?… Нет, все-таки сюда. Надо перебраться на другую сторону». Только хотел шагнуть, подгоревший ствол хрустнул и медленно повалился на него. Росин кинулся в сторону, но запутался и упал в сугроб! Отбросил шкуру. Вскочил!… Но поздно, да и незачем бежать: осина рухнула рядом, на шкуру. Отдышавшись, Росин взялся за угол шкуры и потянул. Не подалась. Дернул сильнее - ни с места. Ствол угодил как раз поперек шкуры и зажал между валежиной и собой. Ежась от холода, Росин подергал с другой стороны. Никакого толку… А сам уже дрожал от холода. «Что же делать? Прежде всего надо поближе к костру, пока не совсем замерз. Надо отжечь часть ствола для лодки, а потом колом сдвинуть бревно со шкуры. Хорошо еще, дров запас много. А то бы и шкуру не вытащить, и до избушки не добежишь - замерзнешь».
Пламя в чувале длинными языками поднималось до потолка.
– Еще злее мороз будет. Сильная тяга завсегда на мороз, - сказал Федор, подбрасывая дрова.
Ночью, зябко поеживаясь, Федор слез с нар, подбросил дров в чувал и накрыл спящего в сене Росина медвежьей шкурой.
– Ты чего? - сквозь сон спросил Росин. - Сегодня же твоя очередь под шкурой спать.
Ночью Росин открыл глаза. Вокруг непроглядный мрак. Не видно даже окошка. Свистел, выл ветер, шурша по стенам сыпучим снегом. Ни одного уголька не светилось в чувале. Поеживаясь, Росин слез с нар. По полу гулял ветер.
– Опять дверь открылась, - заворчал он. Закрыл, нашел палку, копнул золу. Копнул еще - ни уголька. Бросил палку, разгреб золу руками. Она чуть теплая. Зашевелился и Федор.
– Почто огонь не разводишь?
– Погасло все! Опять от фитиля раздувать придется. - Росин зашарил по столу, разыскивая фитиль и кремень. - Ну и холодина! Даже вода в кружке замерзла.
Росин подул на руки и ударил тупой стороной ножа по кремню. Ударил еще, еще. Искры вылетали мелкие, бледные, фитиль не затлевал. Росин бил и бил по камню.
– Попробуй ты - руки совсем окоченели. Федор долго прилаживался, и вот снопами полетели звездчатые искры, освещая на мгновение кремень и руки.
– Отсырел, что ли? - удивился Федор, ощупывая в темноте фитиль. - Сухой вроде. Леший его знает, почто не загорается. - И он опять принялся выбивать сноп за снопом. - Нет, однако, до света придется мерзнуть, а там поглядим, чего с фитилем.
Федор зашуршал сеном, Росин тоже зарылся поглубже… С соседних нар уже доносилось ровное дыхание спокойно спящего человека, а Росин все еще ворочался с боку на бок. Наконец, не вытерпев холода, вылез из сена, закутался в медвежью шкуру и, чтобы согреться, принялся прыгать на одной ноге. «Давно бы надо. Так-то лучше… Кажется, отогрелся. Надо еще попытаться». Опять в темноте вспыхнули снопы ярких искр.
– Что, не прикуривается?
– Никак что-то, - с досадой ответил Росин и, положив кремень, опять принялся прыгать.
…Когда наконец рассвело, оба увидели - на фитиле не было нагара, на котором могла бы прижиться искра.
– В темноте все сбили.
– Худо. Надо еще попытать. Может, какая искра и прилипнет.
Федор осторожно ударял по кремню, стараясь не сбить с фитиля остатки нагара… Сочные, яркие искры попадали на фитиль… Но он был по-прежнему холоден.
– Нет, Федор, надо идти за тем фитилем, который летом в осине спрятали.
– Куда же пойдешь? Погляди, на воле-то что!
Он продолжал бить по кремню, осыпая фитиль искрами. Иная даже держалась на нем доли секунды, но фитиль не затлевал.
– Я же говорю, за другим идти надо.
– Ждать надо, покуда метель кончится. А то до смерти ознобишься.
– Вряд ли она скоро кончится. Пока дождемся, в избушке как на улице будет. Совсем замерзнем. - Росин стал натягивать шкуру.
– Нет, Вадя. В такой одеже сейчас нельзя.
– Да далеко ли здесь? Полчаса туда и обратно.
– Полчаса! - горько усмехнулся Федор. - Этого сейчас нешто мало?
– Да что я, первый раз в мороз выхожу?
– Полно. Забирайся в сено. К вечеру поутихнет, тогда поглядим. За дверью неистовствовал ветер. «Ладно, - подумал Росин. - Действительно, лучше обождать».
– Да не одевай ты меня шкурой! - кричал он Федору из-под сена. - Мне пока и так не холодно!
– Береги тепло. Оно тебе пригодится…
Долго лежали молча, слушая, как выл ветер.
– Федор, а вдруг и с тем фитилем что-нибудь случилось? Что тогда?
– Тогда замерзнем, - отозвался Федор.
– Не верится что-то… Столько всяких трудов. И для чего? Чтобы замерзнуть вот так, на нарах, в тысячный раз пробуя поджечь фитиль… Представляешь, картина. Заметенная снегом избушка, а в ней день и ночь сидят друг против друга два заледенелых человека. И кремень с фитилем в руках - огонь добыть хотят.
– Полно. Нашел, что говорить.
На снегу, на гирляндах шишек искрилось солнце. К растущей рядом с лабазом елке прислонено сухое, сучковатое бревно. Росин добрался до него, обхватил обеими руками и попытался привалить к лабазу… Бревно не поддавалось… Росин уперся плечом. Бревно откачнулось от елки и привалилось верхушкой к лабазу. Отдышавшись, Росин потихоньку взобрался по бревну в лабаз. Взял там карася, кусок сушеного мяса и осторожно спустился вниз. Попробовал отвалить бревно назад, к елке, - куда там, даже не пошевельнулось. «А ведь когда-то справлялся с этим одной рукой… Ладно, - подумал Росин, - завтра Федор отставит».
Утро назавтра выдалось серое, хмурое. Федор натянул бродни, завернулся в шкуру и вышел к лабазу за обычным дневным пайком. Как по лестнице, влез по бревну, заглянул в лабаз и… обмер! Мука, грибы, клочья бересты от лукошек - все перемешано и расшвырено! Мяса и рыбы почти не было вовсе… Только тут Федор заметил внизу следы росомахи, забравшейся ночью по неотставленному бревну в лабаз. Теряясь в снегу, во все стороны уходили эти следы…
Ни словом не упрекнул Росина. Он и не хмурился, как Росин. Только лицом стал темнее. Его бродни были полны снега: лез по сугробу, чтобы взять кусок мяса, который росомаха второпях плохо спрятала на нижних сучьях одного из деревьев.
Первый раз видел Росин, как у Федора не ладилась работа. То с одной, то с другой стороны прилаживался он выстругивать рожон, но везде в этот раз было ему неудобно. «Неужели медленная голодная смерть? - думал Росин. - Ведь даже при самой жесткой экономии не дотянуть до весны… - Он посмотрел на свои помороженные, еще незажившие пальцы. - И за тетиву не возьмешься… А вообще-то сейчас и с ружьем бы бродить не просто… Что же делать? Как нарочно, невыносимо хочется есть». Росин сидел на нарах, обхватив руками ноги.
Федор нанизал трубчатую косточку на длинную, срезанную с ремня сыромятную полоску. – Как петля захлестнется, костяшка как раз ему супротив зубов придется, - пояснил он Росину.
– А ты уверен, что заяц попадет в такую грубую петлю? - усомнился Росин.
– Попадет. Надо только на поляне ставить. По чистому ночью он ходко идет, не смотрит.
– Вот это варить будем, - сказал он, вернувшись, и положил на стол желтую, промерзшую кору березы.
– Ты за этим ходил? - удивился Росин. - Это, пожалуй, все равно что пень варить. Вон, возьми у чувала и вари. За ним, по крайней мере, ходить не надо.
– Ели люди. И мы поедим. - Федор изрубил кору на мелкие кусочки, насыпал пригоршнями в горшок, залил водой и поставил на пылающие жаром угли.
В углу избушки стоял глиняный горшок с зеленоватым пахучим настоем сосновых веток. Каждый день Федор выпивал кружку и заставлял пить Росина.
– Пей, не вороти нос, цингой еще заболеть не хватало.
— …Надо хотя бы удвоить дневные пайки. Пусть не хватит до весны. Пока съедим все, найдем какой-нибудь выход, добудем что-нибудь.
– Сейчас добыть надо. Паек таким оставим, хотя помаленьку, а на каждый день.
– «На каждый день»! Да я через три дня с голоду сдохну!
– Покуда лабаз не совсем пустой, с голода не помрем.
– Но я больше не могу! Не могу есть крохи, когда хоть раз можно наесться досыта! Я только и думаю о еде! Ни о чем другом не могу думать!
– А я еще о Наталье с Надюшкой думаю. Мне к ним вернуться надо. Потому вот и кору ем.
Росин прошел туда и обратно по избушке и резко повернулся к Федору:
– Ты думаешь, я меньше тебя вернуться хочу! - Еще раз прошелся туда, обратно. - Изверг ты. - Росин сел и, обжигаясь, принялся есть кору
…Росин проснулся от неясного шума на улице. Не понимая, что происходит, он смотрел на лед окошка, сквозь который с трудом пробирался свет луны. В сумраке видно - и Федор приподнялся на нарах.
– Да это росомаха на рожне, - прошептал Федор. Росин вскочил с нар, схватил из угла дубинку и бросился на улицу. Распахнул дверь и чуть не упал, отпрянув назад. Перед ним, лицом к лицу, стоял медведь-шатун! Оба замерли друг перед другом в потоке синего лунного света. Федор застыл на нарах. Первым опомнился Росин. Молниеносным движением захлопнул дверь перед самым носом зверя и отскочил к чувалу: там еще тлели угли. Схватил со стола ворох бересты, накрыл им угли, подул изо всех сил, раздувая пламя. За дверью возня, царапанье медвежьих когтей. Злобно ворча, зверь скребся в дверь, не зная того, что мог вышибить ее одним ударом лапы. Федор уже стоял с ножом наготове. Насколько годно это оружие против разъяренного шатуна, думать не время. Ничего другого под рукой не было. Береста вспыхнула. Росин пнул ногой дверь и сунул горящий ворох в морду зверя. Медведь рявкнул, ударил лапой по огню и припустился в тайгу - только снег задымился.
Федор ушел проверять ловушки и не возвращался. Не дождавшись его, Росин съел положенную на день микроскопическую порцию… Только под вечер приплелся Федор. Скинул медвежью шкуру, проглотил приготовленный Росиным крохотный кусочек мяса и сел к чувалу. «Он тоже скоро не сможет добираться до ловушек, - подумал Росин, глядя на его посеревшее, заросшее бородой лицо. - Его бы сейчас и Наталья не узнала. Щеки впали, глаза провалились, волосы стали матовыми и выпадают целыми клочьями».
Росин перестал вставать с нар. В ушах появился какой-то звон, то и дело мутнело в глазах. Голод медленно делал свое дело. Давно уже началась атрофия мышц: руки и ноги стали страшно тонкими. Казалось, стукни нечаянно о край нар - и сломаешь.
Росин смотрел на потолок, стены. Они в багровых отсветах огня. Он отвернулся к стене… Но сон не приходил. Перед глазами многолюдная городская улица. «А что изменится, если в этой массе идущих людей не будет одного человека? Что из того, что какие-то книги буду читать не я, а кто-то другой? Кстати, я так могу и остаться должником в трех библиотеках. Надо было перед отъездом сдать книги».
В дальнем конце гривы что-то мелькнуло.
– Федор, лиса!
Подхватив палку, Росин пустился по гриве. Между кустами, стелясь по земле, мелькала лисица. Федор, припадая на больную ногу, тоже торопился к кустарнику. Лисица метнулась по узкой полоске земли. Росин рядом. Размахнулся, но лисица - в воду и поплыла. Росин с ходу за ней - и с головой в воду. Вынырнул - быстрее на берег.
– Почто ты в воду плюхнул?
– Думал, мелко.
Лиса доплыла до другой гривы и тут же пропала за древесным хламом. – Вот, Федор, что значит высококалорийная пища. Не то что поешь, а только увидишь - сразу организм полон сил. Вон мы как с тобой по гриве скакали. Только хворост трещал.
Росин повернулся к Федору и стал подкидывать в глиняную миску сухие гнилушки. Федор вдруг перестал грести. Он смотрел поверх Росина. Росин взглянул на Федора и все понял. Обернулся, едва не опрокинув лодку, - на повороте в долбленке человек! И Федор видит - значит, не кажется! Оба разом - за весла и яростно грести: к нему, к нему! Движение весла - и круто развернулась долбленка ханта. Уже плыла от них, быстрее от них! Росин и Федор опустили весла.
– Эй, ты куда? - крикнул Росин. Хант перестал грести.
– Однако Купландей! - удивился Федор. - Да я же это, Купландей!
– Кто «я»?
И вдруг из лодки ханта метнулось в воду что-то бурое! Радостно визжа, к лодке плыла собака.
– Юган!… Юган!… - поднялся Федор.
– Ба! Федор! Живой!

https://twitter.com/hometown_lviv/status/1081604912067284992

Світало. Green-piece плив по Дніпру на баках. Тишину порушували тільки всплески радіоактивної риби. Щось порухалось в кущах на березі. Це був дикий козлоніг. Він подивився на людей і зник у гущі лісу.
Над баками пролетів невідомий літаючий огризок. Від радіації всі померли. Вечоріло.

Group of American soldiers, holding human skulls and cross bones, 1918.

Эрих Мария Ремарк «Жизнь взаймы»

Разум дан человеку, чтобы он понял: жить одним разумом нельзя.
Кроме Хольмана и Клерфэ, в столовой сидели еще южноамериканцы — двое мужчин и одна довольно толстая маленькая женщина. Все трое были одеты в черное; все трое молчали. Они сидели посередине комнаты под яркой лампой и походили на маленькие черные холмики.
— Они из Боготы, — сказал Хольман. — Дочь мужчины в роговых очках при смерти. Им сообщили об этом по телефону. Но с тех пор, как они приехали, ей стало лучше. Теперь они не знают, что делать — лететь обратно или остаться здесь.
— Почему бы не остаться одной матери, а остальным улететь?
— Толстуха — не мать. Она — мачеха. Мануэла живет здесь на ее деньги. Собственно говоря, никто из них не хочет оставаться, даже отец. Они давно забыли Мануэлу. Вот уже пять лет, как они регулярно посылают ей чеки из Боготы, а Мануэла живет здесь и каждый месяц пишет им письма. У отца с мачехой уже давно свои дети, которых Мануэла не знает. Все шло хорошо, пока им не сообщили, что Мануэла при смерти. Тут уж, разумеется, пришлось приехать ради собственной репутации. Но женщина не захотела отпускать мужа одного. Она ревнива и понимает, что слишком растолстела. В качестве подкрепления она взяла с собой брата. В Боготе уже пошли разговоры, что она выгнала Мануэлу из дому. Теперь она решила показать, что любит падчерицу. Так что дело не только в ревности, но и в престиже. Если она вернется одна, снова начнутся толки. Вот почему они сидят и ждут.
— А Мануэла?
— Приехав, они ее вдруг горячо полюбили. И бедняжка Мануэла, никогда в жизни не знавшая любви, почувствовала себя такой счастливой, что стала поправляться. А ее родственники от нетерпения толстеют с каждым днем; у них нервный голод, и они объедаются сластями, которыми славятся эти места. Через неделю они возненавидят Мануэлу за то, что она недостаточно быстро умирает.
— Борис, — сказала она, — мы слишком хорошо понимаем друг друга. Ты слишком хорошо понимаешь меня, а я тебя, и в этом наша беда.
— Ты права, — сказал Волков. — Великолепная беда! Когда дует фён, ее ощущаешь еще острее.
Лилиан закрыла глаза.
— Иногда мне хочется совершить самый нелепый поступок. Сделать что-нибудь такое, что разобьет эту стеклянную клетку. Кинуться куда-нибудь, не знаю куда.
— Мне тоже, — сказал Волков.
Она открыла глаза.
— Тебе?
Волков кивнул:
— Всем этого хочется, душка.
— Почему же ты ничего не делаешь?
— Потому что все осталось бы по-прежнему. Я бы только еще сильнее почувствовал, что сижу в клетке.
— Я верю в пользу запретного. Это тоже терапия.
Клерфэ поглядел на нее сбоку.
— Вам уже говорили, что вы очень красивая женщина?
— Да, — сказала Лилиан, вставая. — И притом в значительно менее примитивных выражениях.
На столе стояла белая картонная коробка, обвязанная белой лентой. «Цветы, — подумала она. — От кого? Конечно, от Бориса, от кого же еще?»
Она освободила коробку от ленты, сняла крышку и папиросную бумагу… и в то же мгновение бросила цветы вместе с коробкой на пол, словно это была крапива. В коробке были белые орхидеи… Цветы лежали на ковре. Рядом с ними лежала черная перчатка, похожая на темную руку, протянутую сквозь пол. Лилиан не сводила глаз с орхидей. Она их уже видела раньше, в этом не могло быть никаких сомнений. Лилиан пересчитала цветы, да, верно, столько их и было. Таких орхидей здесь, в лавке, не продавали. Она ведь сама искала их, а потом выписала из Цюриха. Эти самые цветы, которые валялись сейчас на полу, она положила на гроб Агнес Сомервилл.
Шахматы были страстью Рихтера. Во время войны все его партнеры в «Монтане» либо разъехались, либо поумирали. Несколько месяцев Рихтеру не с кем было играть; он стал ко всему безразличен и начал худеть. Тогда главный врач договорился, что Рихтер будет играть с членами цюрихского шахматного клуба. Первое время нетерпеливый Рихтер передавал свои ходы по телефону; но это было слишком дорого, пришлось довольствоваться почтой. Так как письма шли довольно долго, то Рихтер практически мог делать ход не чаще, чем раз в два дня.
А потом появился Ренье. Он сыграл одну партию с Рихтером, и Рихтер почувствовал себя счастливым: наконец-то он опять имел достойного противника. Однако Ренье, который был освобожден из немецкого лагеря для военнопленных, узнав, что Рихтер немец, счел, что ему, французу, не подобает играть с ним. Рихтер опять начал хиреть; Ренье тоже слег. Оба скучали, но Ренье продолжал упорствовать. Выход из положения нашел негр с Ямайки, принявший христианство. Он тоже был лежачий больной. Негр написал Рихтеру и Ренье, каждому в отдельности; он пригласил их играть с ним, не вставая с постели, по внутреннему телефону. Оба партнера очень обрадовались. Единственная трудность заключалась в том, что негр не имел ни малейшего понятия об игре в шахматы. Но он просто гениально вышел из положения. Против Рихтера он играл белыми, а против Ренье черными. У него самого не было даже шахматной доски, ибо его функции заключались лишь в том, чтобы передавать Ренье и Рихтеру ходы друг друга, выдавая их за свои собственные.
— Люди всегда смешны, — возразил Клерфэ. — И если осознать это, жизнь кажется намного легче.
…вдруг его пронизала острая боль, такая, какую ощущает человек, который вернулся с похорон близкого друга и уже взял себя в руки, но вдруг увидел что-то из вещей покойного — его туфли, блузу или шляпу.
— Вам можно позавидовать. Вы еще раз начинаете все сначала. Сохранив пыл молодости, но потеряв ее беспомощность.
Лилиан вдруг поняла, чем они похожи друг на друга. Они оба были люди без будущего. Будущее Клерфэ простиралось до следующих гонок, а ее — до следующего кровотечения.
— На этот счет существует одна короткая история. В Париже во времена гильотины повели на казнь осужденного. Было холодно, а путь оказался долгим. По дороге конвоиры остановились, чтобы подкрепиться вином. Будучи людьми добрыми, они протянули бутылку приговоренному. Он взял бутылку и, посмотрев на нее, сказал: «Надеюсь, ни у кого из вас нет заразной болезни». И только тогда выпил. Через полчаса его голова скатилась в корзину. Эту историю мне рассказала моя бабушка, когда мне было лет десять. Она выпивала по бутылке кальвадоса в день. Все пророчили ей раннюю смерть. Но она жива до сих пор. А пророки давно умерли.
Ты считаешь, что я бросаю на ветер свои деньги, а я считаю, что ты бросаешь на ветер свою жизнь. Пусть каждый остается при своем мнении.
— Он хочет опять заточить тебя, хотя ты еще не успела узнать, что такое свобода?
— А что такое свобода?
Клерфэ улыбнулся.
— Я тоже не знаю. Знаю только одно: свобода — это не безответственность и не жизнь без цели. Легче понять, какой она не бывает, чем какая она есть.
— Я так и знал. Ты счастлива?
— А что такое счастье?
— Ты права, — сказал смущенно Клерфэ. — Кто знает, что это такое? Может быть, держаться над пропастью.
— Почему вы живете на левом берегу? — спросил он. — Из романтических побуждений?
— Случайно. Это самое лучшее побуждение из всех, какие я знаю.
— Тебе было скучно ждать?
— Нет. Если человек долго никого не ждал, ожидание делает его на десять лет моложе. А то и на все двадцать. — Клерфэ посмотрел на Лилиан. — Мне казалось, что я уже никогда не буду ждать.
— Женская красота наводит на меня грусть. Почему?
— Потому что знаешь, как быстро она проходит, и хочешь ее удержать.
— Так просто?
— Не знаю. По-моему, этого достаточно.
Не иметь будущего — это почти то же, что не подчиняться земным законам.
Мужество вовсе не равнозначно отсутствию страха; первое включает в себя сознание опасности, второе — результат неведения.
— Женщине нельзя быть одной в Венеции, — сказал гондольер, когда Лилиан выходила, — особенно если она молода и уж во всяком случае, если она красива.
Лилиан посмотрела на красный закат.
— Разве здесь вообще можно почувствовать себя одной?
Гондольер сунул в карман свои лиры.
— Больше, чем где бы то ни было, синьора. Если, конечно, вы здесь не родились, — добавил он.
— Мы отлично подходили друг к другу, Клерфэ.
— Как все люди, которые ни к чему не подходят. Да?
— Не знаю.
…ты навела на меня порчу. Другие женщины по сравнению с тобой — для меня теперь то же самое, что плохие раскрашенные открытки по сравнению с танцовщицами Дега.
Лилиан рассмеялась.
— Неужели ты имеешь в виду уродливых и жирных балетных крыс, которых он всегда рисовал?
— Нет. Я говорю о рисунке в доме Левалли — о танцовщице в пленительном движении. Ее лицо лишь намечено несколькими штрихами, и каждый может увидеть в нем свою мечту.
Лилиан положила обратно помаду и карандаш для бровей.
— Видимо, всегда надо оставлять немного свободного места; не нужно полностью завершать рисунок, иначе не будет простора для фантазии. Ты тоже так думаешь?
— Да, — сказал Клерфэ. — Человек всегда становится пленником своей собственной мечты, а не чужой.
— …Почему ты считаешь, что жить здесь так уж невозможно? Где бы ты вообще хотела жить?
— Не знаю, Клерфэ.
— Но ведь это надо знать! Хотя бы приблизительно.
— А я не знаю, — сказала Лилиан, слегка растерявшись. — Нигде. Если ты хочешь где-нибудь жить, значит, ты хочешь там умереть.
— Господин Клерфэ в операционной, — сказала сестра в приемном покое.
— Не скажете ли вы, что с ним?
— Очень сожалею, мадам. Вы мадам Клерфэ?
— Нет.
— Родственница?
— Какое отношение это имеет к его состоянию?
— Никакого, мадемуазель. Просто я уверена, что после операции к нему допустят на минутку только ближайших родственников.
Лилиан уставилась на сестру. Может, сказать, что они с Клерфэ помолвлены? Хотя все это такая чепуха!
— Ему надо делать операцию? — спросила она.
— Видимо. Иначе бы его не отправили в операционную.
«Такие, как она, меня терпеть не могут», — подумала Лилиан растерянно. Она хорошо знала больничных сестер.
— Можно подождать? — спросила она. Сестра показала на скамейку.
— Разве у вас нет комнаты ожидания? — спросила Лилиан. Сестра протянула руку по направлению к двери.
— Собственно говоря, она только для близких.
Лилиан сдержалась, она не стала говорить сестре, что бывают моменты, когда все люди должны быть близки друг другу, все, даже больничные сестры, которые потеряли из-за своей профессии чувство сострадания и стали цинично-жестокими.
— Чудо, что она вообще еще жива, — сказал профессор. — Ей надо сейчас же лечь в больницу. Оставьте ее здесь.
— Она не хочет здесь оставаться. Она хочет обратно.
Врач пожал плечами.
— Дело ваше. Тогда возьмите санитарную машину.
Волков обещал последовать его совету. Но он знал, что не возьмет санитарную машину. Не так уж он почитал жизнь, чтобы забыть, что слишком большая заботливость, так же как и недостаток заботы, убивает больного. Опаснее было обращаться с Лилиан как с умирающей, чем рискнуть и повезти ее в обыкновенной машине.
Человек, которому предстоит долгая жизнь, не обращает на время никакого внимания; он думает, что впереди у него целая вечность. А когда он потом подводит итоги и подсчитывает, сколько он действительно жил, то оказывается, что всего-то у него было несколько дней или в лучшем случае несколько недель.
На самом деле человек по-настоящему счастлив только тогда, когда он меньше всего обращает внимания на время и когда его не подгоняет страх. И все-таки, даже если тебя подгоняет страх, можно смеяться. А что же еще остается делать?

а бог у моїй голові ніби бомж
без імені паспорта й рекомендацій
або пропадає надовго або ж
товчеться у звивинах злим папарацці
то батько то папік а то абсолют
розведений спиртом чужих мотивацій
майструє петарди пускає салюти
підробних зірок і об'єднаних націй
мій брате мій свате мій світе благий
віддай мені світло єдиної зірки
а ні – то прости і як можеш убий
хай бомж ти хай хто ти та ж мабуть не звір ти
за слово твоє заплатив і відгріб
я словом своїм і сльозами чужими
то пощо блазнюєш ти п'яний як чіп
вживляючи в мозок іржаві пружини?
у мене є вдосталь тепла і води
ночівлю і прихисток матимеш вічно
залишся мій боже зійди і не йди
я дам собі спокій
я дам тобі свічку

A KB-50 tanker refuels (from top to bottom) a McDonnell F-101 Voodoo, a Douglas B-66 Destroyer, and a North American F-100 Super Sabre.