Смітник

Фредерик Бегбедер «Я верую — Я тоже нет»

Ди Фалько: Когда ты стал сомневаться в Боге?
Бегбедер: Точно не помню. Я был ребенком из католической семьи и, стало быть, тоже католиком. Но в отрочестве быстро превратился в ярого атеиста. И лишь несколько лет назад я открыл некую истину посередине между двумя крайностями.

Ди Фалько: … Отношения с Богом можно сравнить с отношениями любви между двумя людьми. Если один любит и другой отвечает ему тем же, тогда все хорошо! Но никто не может заставить человека полюбить, если он этого не хочет. И напрасны все попытки его принудить: он не полюбит другого, скорее наоборот. С Богом то же самое. Поэтому миссия человека, преподающего катехизис, – свидетельствовать о том, что он сам открыл в Боге, объяснить, кто такой Бог, а ученик свободен в своем ответе. Здесь невозможно ставить целью во что бы то ни стало убедить собеседника. Бога и веру не навязывают. Было много таких попыток: инквизиция, Крестовые походы – и все бесполезно, ибо Бог открывает себя сам, через любовь

Бегбедер: … Ты спросил, что служит мне стимулом жизни, когда я просыпаюсь по утрам. Мой стимул – любовь к искусству, к красоте, просто любовь. Влюбляться, любить. Если подумать как следует, я не могу сказать, что верю в Бога, но и не могу утверждать, будто жизнь бессмысленна, ведь для меня очевидно: кроме того, чтобы есть, пить, заниматься любовью, существует нечто другое, и это дает мне стимул прожить день. Да, нечто высшее – думаю, это можно назвать абсолютом: например, восхищение великими литературными произведениями. Когда я нахожу книгу, которая потрясает или заставляет смеяться, плакать, когда я смотрю гениальный фильм, когда я кого-то люблю… мне кажется, все эти чувства и составляют единственное оправдание жизни, и, чтобы доставить тебе удовольствие, можно было бы приложить к ним имя Бога. Видишь, я живу не только материальными интересами.

Бегбедер: … Однажды я повел свою дочь в Венсенский зоопарк. Насмотревшись на слонов и жирафов, я остановился у пруда, усеянного розовыми фламинго. Великолепное зрелище: фламинго разных оттенков – от бледно-розового до оранжевого, даже несколько красных. Их было там штук шестьдесят: они стояли на одной ноге, на двух ногах или спали, повернув голову назад… В такие минуты я становлюсь верующим. Да, когда я вижу розовых фламинго в Венсенском зоопарке, я верую. Перед такой красотой, такой возвышенной чистотой я верую в тайну. Некоторые обретают откровение в деревьях, другие – в людях. Но поскольку я полагаю, что человек – не самое удачное создание, я выбираю розовых фламинго как доказательство того, что есть нечто высшее. Завели бы вы по стае розовых фламинго в каждой церкви, и святош стало бы намного больше.

Ди Фалько: Ты открываешь Бога в прекрасном зрелище – фламинго. Они становятся синонимом эстетизма, свободы. Другие испытывают те же эмоции, слушая Моцарта. Твои фламинго и Моцарт воплощают земное совершенство, которое стремится к Богу, бесконечно совершенному. Прекрасное не чуждо Богу.

Бегбедер: … Потом я думаю, что невозможно жить спокойно, смирившись с тем, что всему этому наступит конец. Может, человек создал Бога из страха смерти? Именно об этом пишет в своем дневнике молодой Флобер: «Понятие бессмертия души придумали, скорбя об умерших».

Бегбедер: Рассмотрим теперь основные претензии, предъявляемые к Богу. Если Он существует, мы обязаны Ему множеством разрушительных конфликтов, религиозными войнами, терроризмом, фанатизмом, фундаментализмом. У меня складывается впечатление, что во многих наших бедах повинен Бог. Неужели же Он, допускающий миллионы преждевременных смертей во всем мире, создал людей, чтобы с удовольствием наблюдать, как они убивают друг друга?
Ди Фалько: Сегодня, если говорить об исламизме (но не исламе!), как бывало и прежде, в смутные времена христианства, встает вопрос о том, исходят ли эти бедствия от Бога или их причина в том, что люди сделали из Бога. В последнее время достаточно примеров того, как люди во имя Его развязывают войну. Всякий раз виноват не Бог, а те, кто превращают Его в свое орудие. К счастью, результат никогда не бывает убедительным. Каждый раз, когда кто-нибудь стремился использовать Его, навязывая свою власть, свой авторитет, взгляд на вещи, этот человек рано или поздно терпел крах. Случаются события, перед которыми мы совершенно бессильны: например, болезнь, страдание. Но происходит и многое другое, за что несем ответственность лишь мы сами, а Бога обвиняем понапрасну. Хватит сваливать на Него нашу вину, прикрываясь фразами вроде этой: «Если бы Бог существовал, подобная ситуация была бы невозможна». Воюет не Бог, а люди.
Бегбедер: Не слишком ли просто: когда все из рук вон плохо, виноваты люди, а когда все хорошо, так это благодаря Богу?

Ди Фалько: Прежде чем отвечать по всем перечисленным пунктам, хочу подчеркнуть: есть любовь. Что касается твоего вопроса: имеет ли смысл этот мир? – ответ: «Да, любовь». Любовь к Богу, любовь к ближним, любовь к самому себе…

Ди Фалько: От Бога отворачивается больше всего людей именно в самых богатых странах – аргумент в пользу ужасного утверждения, которое широко распространяют хулители веры, а я отрицаю: о том, что якобы для бедняков, потерявших надежду на лучшие времена, прибежищем служит вера в верховное существо, способное в тот или иной момент помочь им в испытаниях. Бог становится тогда их единственным упованием.
Бегбедер: Вот и я говорил: Церковь привлекает только стариков (потому что они боятся смерти) и бедняков (потому что им нечего терять). По словам Ницше, религия – результат озлобленности. То, что подходит для рабов.

Фанатик – тот, кто лишен сомнений. И потому он превращается в безумца.

Бегбедер: Но повторяю: нам нужно доискаться смысла всего этого. Мы можем принять пари Паскаля: «Не делать ставку на Бога – значит ставить против Него. Каков же ваш выбор? Взвесим возможный выигрыш и проигрыш, если вы решитесь поверить, что Бог есть. Выиграв, вы выиграете все, проиграв, не потеряете ничего. Ставьте же, не колеблясь, на то, что Бог есть». В действительности вполне можно заключить противоположное пари, которое Франсуа Раклин[16] называет «пари Дон Жуана»: я ставлю на то, что Бога нет и после смерти ничего нет… И живу по заповедям Дон Жуана или Казановы – веселюсь вовсю, ловлю момент, пока я еще здесь: я – мерзкий тип, легкомысленный гедонист, который всю жизнь упивается роскошью, грязным развратом и пороком. Ты, по-моему, заключаешь пари Паскаля, а большинство людей – по крайней мере в западных странах – держат пари Дон Жуана.

Бегбедер: Ты очень убежденный человек. Но как ты убедишь другого, что нужно верить в Бога, по воле которого мы изначально неравны, рождаемся больными, инвалидами, в Бога, который ведет нас к смерти?
Ди Фалько: Вопрос так не ставится: бывает, что больные, инвалиды излучают мир, а иногда, не побоюсь сказать, счастье – на зависть здоровым людям! Бог повел на смерть собственного Сына и через Него указал нам путь к Воскресению. «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом» (святой Ириней). Позволь, я процитирую определение веры святого Франциска Ассизского. Оно предвещает прекрасные перспективы: «Вера – это предвкушение знания, которое дарует нам блаженство в будущей жизни».
Бегбедер: Моего любимого богослова зовут Мишель Польнарефф: «Все мы отправимся в рай. Даже я!»[17]
Ди Фалько: Я тебе этого желаю!

Ди Фалько: … Когда тебе приходилось молиться в детстве, ты делал это не задумываясь, потом стал сомневаться. Но тебе случалось молиться, когда ты повзрослел. К кому ты обращался? Кому ты молишься?
Бегбедер: Это сложно. В детстве я послушно молился этакому добродушному старику с бородой (внешне Бог представлялся мне как нечто среднее между Карлом Марксом и Дедом Морозом), а иной раз я обращался к Сыну: Он помоложе, в стиле «рок», вылитый хиппи. Я чувствовал, что Иисус мне ближе. Но в плане переговоров более внушительной фигурой казался Его Отец. Даже если я просил о том, чего Он никогда не исполнял. Знаю, таков сам принцип молитвы – немедленного результата требовать нельзя. О'кей, о'кей… Теперь я уже не молюсь – разве только когда самолет входит в зону турбулентности! Тут я опять христианин, да еще какой!
Ди Фалько: И у глубоко верующих людей бывают периоды особо ревностной веры, и тогда они испытывают более настоятельную, неодолимо сильную, по сравнению с иными днями, потребность в молитве.

Бегбедер: Существует и молитва атеиста, которую я назвал бы светской молитвой, – я как раз пытался тебе объяснить, что это такое. Дело в том, что хотя я в итоге не пользуюсь заученными молитвами, тем не менее уверен, что иногда переживаю молитвенное состояние. Я говорил о дочке: и правда, когда она родилась, когда я ее вижу, в иные мгновения мне хочется кого-то благодарить. И я благодарю. Но не того Бога, какого я вынес из школьного обучения. Я говорю спасибо миру. Спасибо реальности за то, что она дала мне Хлою. Вот так на самом деле я и молюсь. Атеистической молитвой: благодарю планету, Вселенную. Говорю спасибо удаче. Ди Фалько: «Труднее стать христианином, когда ты уже христианин, чем когда ты им не являешься», – сказал Кьеркегор. Когда случилась трагедия 11 сентября, молился ли ты за безвинно погибших? Может быть, ты молился в иных обстоятельствах за других людей, пусть, как ты говоришь, атеистической молитвой? Придя на похороны, о чем просишь ты Бога, Христа, или Богородицу, или еще кого-то, кому ты молишься?
Бегбедер: В этих случаях я скорее обращаюсь к усопшему с дружеской молитвой. Разговариваю с ним про себя. Поздравляю, благодарю, думаю о нем. Но не могу сказать, что молюсь в том смысле, как ты это понимаешь. Я восхищаюсь миром, природой, дарами, которые она нам преподносит, но в то же время я не погружаюсь в молитву, как определяешь ее ты.
Ди Фалько: Все же ты не отрицаешь, что тебе свойственно некое духовное измерение?
Бегбедер: Разумеется, как и шести миллиардам человеческих существ. Но моя молитва заключается в том, что я иду по Люксембургскому саду весной или прохожу по мосту Искусств и любуюсь закатом, розовым небом, тонущим во мгле. «Браво!» – говорю я. Браво кому бы то ни было, чему бы то ни было – источнику этих чудес.
Ди Фалько: Когда апостол Павел впервые приходит в Афины и начинает проповедовать, видя там множество алтарей, посвященных греческим богам, он заявляет: «…я нашел жертвенник, на котором написано: „Неведомому богу“. Этого-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам».[18] Говоря «браво», даже не зная точно кому, ты обращаешься к тому, кто выше нас, выше тебя.
Бегбедер: По-моему, неплохо: «неведомый бог» – это вроде как неизвестный солдат! В утопиях контркультуры 70–80-х годов, возродивших некое верование, восходящее к античности, бытовало представление, будто наша планета – это богиня по имени Гея. Живой организм. И потому надо было бороться, защищая его, охраняя окружающую его – и, стало быть, нас – среду. Так вот, сегодня мне бы хотелось, чтоб крест в церквах заменили на шар – земной шар, тогда бы я сказал: вот в это я верю. Для меня такая вера была бы куда проще. Чем поклоняться орудию казни, по мне, лучше почитать священной планету Земля. Пускай бы она была объектом религиозного поклонения и люди, прежде чем ее покинуть, прилагали бы все силы, чтобы оставить ее в лучшем состоянии, чем то, какое застали при своем рождении. Дня не проходит, чтобы они не загаживали Землю своими идеями и отбросами. Вот моя молитва, и она адресована человечеству.

Ди Фалько: … Молитва – это зов человека к Богу. Любая молитва, будь то просьба, заступничество, благодарение или хвала. Молитва – не бегство от мира: напротив, это борьба. Она всегда предполагает усилие, ибо это прежде всего духовная битва. Битва с самим собой. Желание молиться – даже если не получается – это уже молитва.

Ди Фалько: Верно. Вспомни Христа! Роль священника в том, чтобы уподобиться Христу, а пребывание среди людей, как известно, не всегда одаривало Его счастьем. Мы видим Его слезы! Когда в конце земного пути Он отдает жизнь ради спасения людей, Он испытывает страх. В самом деле, большинство считает (по крайней мере, так кажется), будто священник не может быть несчастлив. Люди принимают его сочувствие к их горю, но, сталкиваясь со страданием священника, они смущаются.
Бегбедер: К психотерапевту идут не для того, чтобы слушать про его невзгоды, – предпочитают, чтобы он был спокоен, как дзен-будцист, и всегда в форме.
Ди Фалько: Да, но психотерапия основана только на выслушивании пациента, чтобы он мог сам осознать, в чем его беда. Священник должен выслушать, а также разделить боль страждущего, преисполниться сострадания и одновременно иметь счастливый вид. Но ведь он человек из плоти и крови, как все остальные. И так же переживает страдания, испытания, упадок духа, сомнения. Вместе с тем слабости не ставят под сомнение его миссию. Быть может, значимость и сила этой миссии еще возрастают от того, что, выполняя ее, приходится страдать.

Ди Фалько: Да, мысль о смерти невыносима, а суть жизни еще и в том, чтобы научить нас идти навстречу неотвратимому концу земного пути. Мы начинаем умирать, едва родившись, едва раздался наш первый крик. Не говоря о физической смерти в финале, надо учесть, что мы для многого умираем в течение жизни: отказываемся от всего ненужного, недолжного или невозможного. Бегбедер: В результате прогресса медицины больные люди живут дольше, чем в прошлом. Итак, продление жизни оставляет нас на более долгий срок наедине со смертью. Отсюда – вездесущий страх, а успокоение обретают в вере в Бога. Она помогает победить смерть, поскольку утверждает идею продолжения жизни после земного конца. Если понятие Бога родилось из страха смерти, тогда для меня Бог – это литература. Сервантес, Шатобриан, Хемингуэй одолели время и навсегда остались живыми. Они победили смерть. Диалог с этими бессмертными творцами продолжается, хотя они отсутствуют. Бог и литература обещают нам одно и то же: жизнь после смерти. Именно потребность войти в будущее заставляет верить или писать. Все верующие – несостоявшиеся писатели. Все писатели – неудовлетворенные верующие.

Бегбедер: Вот еще одно слово, о котором надо договориться: «душа». Как уже было сказано, я не верю, чтобы нечто существовало до нашей жизни или продолжало бы жить после нас. Не верю и в переселение душ, которые переходят после смерти в другое тело, как считается в брахманизме. Человек – это тело: оно рождается в мир, а потом перестает существовать. Своего рода умная машина – уникальная, способная мыслить, задаваться вопросами, которая однажды перестает функционировать. По-моему, есть любовь и прочие высокие и прекрасные вещи, но души нет. Мне случалось безумно влюбляться – любить «всей душой», «от души» благодарить за то, что со мной происходило, но я не могу употребить слово «душа» иначе как в литературном, поэтическом смысле.
Ди Фалько: Опять все зависит от того, какое значение ты придаешь слову. Для христиан душа – духовное начало, основной двигатель жизни. Человек един телом и душой. Тело дают нам родители, а душа, нематериальная и бессмертная, непосредственно создана Богом. Именно благодаря душе наше материальное тело поистине человечно и живо. Дуализма нет, поскольку душа и тело составляют единую сущность. А с наступлением смерти душа не погибает. Она вновь соединится с телом при окончательном Воскресении.

Ди Фалько: Думаю, ад существует на том свете, ибо верю, что Бог уважает мою свободу, в том числе и свободу Его отвергнуть. Но надеюсь, в аду не слишком многолюдно.
Бегбедер: А мне казалось, там полным-полно народу.
Ди Фалько: Нет, ведь Христос прощает грехи, исключая только один, который я уже называл, – отрицание Бога: «Я уверен, что Бог есть, и отвергаю Его».
Бегбедер: Тогда где место Гитлера – в аду или в раю?
Ди Фалько: Ответ на такой вопрос не в моей компетенции. Сие ведомо одному Богу. Но если я должен высказать свое мнение, то Гитлера я вижу скорее в аду, ибо так отрицать человека значит тем самым отрицать Бога.

Ди Фалько: Речь идет не о месте, а о состоянии. Не стоит представлять себе рай в виде мифического сада наслаждений – скорее это бесконечное блаженство, обретенное человеком после его воскресения в близости к Богу. То же относится к аду – забудь реалистический образ, с помощью которого люди воплощали свое представление об аде, например, в живописи. Ад – не наказание, которое Бог якобы налагает на людей. Так нам напоминают о свободе выбора, о том, что мы должны совершить над собой некие усилия, чтобы возвыситься, а не совершая их, мы теряем все, что могли бы приобрести, если бы стали лучше. Итак, не Бог отвергает нас. Речь идет о нашем самоустранении, оно и отдаляет нас от Бога.

Бегбедер: По-твоему, Бог на небесах?
Ди Фалько: Это тоже образ, который означает, что Бог нам недоступен и неподвластен.

Бегбедер: Итак, Воскресение дает христианам утешительный ответ на вопрос о смерти. Но до того есть жизнь, рождение. Мне вспоминается одна фраза Бодлера: «Мы можем смотреть в лицо смерти; но, зная, что такое человеческая жизнь, как знают это сегодня некоторые из нас, кто мог бы не содрогнуться, не опустить глаз, узрев час своего рождения?» Эта мысль подсказывает мне следующий вопрос, и он кажется гораздо существеннее: разве не ужасен сам факт нашего пребывания здесь? И далее, вопрос, над которым я часто задумываюсь, – в нем, может быть, объяснение той жизни, которую я беспощадно растрачиваю: почему мы не бессмертны?
Ди Фалько: Но мы бессмертны! Возможно, мы не умеем жить, не умеем идти к истинным целям, к истинному смыслу. Быть может, земное странствие необходимо, чтобы мы поняли человека и через Воскресение достигли Бога. Именно эти два элемента: путь и Воскресение – оправдывают, на мой взгляд, наше временное пребывание на земле. И возможно, мы поймем, зачем нужна жизнь, только когда умрем и откроем, что смерть ведет к бессмертию.

Бегбедер: Стефан Загдански[34] на вопрос, верит ли он в Бога, отвечает: «Как не верить в того, кто написал такой отличный роман?» Я бы добавил, с твоего позволения: и какой бестселлер! Это самая продаваемая книга на планете!
Ди Фалько: Но ее чтение требует подготовленности.

Бегбедер: … Эстетизм имеет отношение и к мессе. Не кажется ли тебе, что ее можно усовершенствовать и тем самым привлечь побольше верующих? Не говори мне, что, стремясь наполнить соборы людьми, вы пренебрегаете аргументами маркетинга.
Ди Фалько: Слово «маркетинг» мне не нравится, речь ведь не об этом. Важно дать людям возможность встретиться с Христом. Поэтому красота службы в самом деле имеет значение. Во время венчания или похорон часто можно услышать: «Красивая была месса». Мы должны следить за тем, чтобы богослужение проходило на высоком уровне. Поскольку для христиан все более привычны грандиозные шоу на сцене или на телеэкране, они становятся требовательнее к эстетической стороне литургии. Мы не можем стремиться к соперничеству с суперзвездами, которые при помощи подъемного крана спускаются с небес в сиянии прожекторов. Тем не менее мы, несомненно, должны быть внимательнее к ожиданиям наших общин. Все же напомню, что наша цель – не забывая о красоте, свидетельствовать прежде всего об истине и добре.

Бегбедер: Завершая главу не столь серьезной темой, я хотел бы коснуться отношения Церкви к браку и супружеской верности.
Ди Фалько: Седьмая заповедь: «Не прелюбодействуй».
Бегбедер: Вот именно. В мире сексуальной свободы Писание и Церковь в этом отношении тоже совершенно устарели. Не знаю, сколько раз я должен буду прочитать «Богородице Дево» и «Отче наш», но и у самых благонравных людей понятие верности, как правило, не в почете. Оно актуально менее чем когда-либо. Я даже сомневаюсь, человечно ли это понятие. Да, человечно ли требовать от кого бы то ни было всю жизнь заниматься любовью с одной и той же особой? Это трудно, независимо от того, состоит пара в браке или нет. Супружеская верность – принцип другой эпохи, придуманный мужчинами: им нужна была уверенность в том, что они действительно являются отцами детей, которых рожают их жены. То же самое с браком: он позволял – а часто и в наши дни все еще позволяет – мужу держать жену взаперти и в полном подчинении. Одного мужчины не предусмотрели: придумав эту систему, они держат взаперти и самих себя. Что касается верности, я, пожалуй, сторонник идей 1968 года, анархист. Думаю, что двое могут любить друг друга, уважая обоюдную свободу. Ди Фалько: Почему же ты женился?
Бегбедер: Потому что это красиво.
Ди Фалько: Ты считаешь, что принятие обязательств перед Богом и перед мэром способствует долговечности союза?
Бегбедер: Это открытое признание в любви и одновременно восстание против индивидуализма и эгоизма в окружающем мире. Когда женятся в таком состоянии духа, как я, брак оказывается чуть ли не революцией.
Ди Фалько: Это и форма публичного заявления о своей любви, о том, что вы хотите вместе идти по жизни, готовы делить радости и испытания. Что твоя цель – не столько добиться собственного счастья, сколько способствовать счастью того или той, кого любишь. Пойду дальше, хотя тебя это может удивить: для христиан брак означает еще и заботу о призвании любимого человека – его призвании к святости. Задача трудная, но она нисколько не устарела. Прекрасный пример тому – пожилые пары, которым удалось пройти сквозь все жизненные испытания и сохранить свежесть своей любви! Не могу согласиться с тобой, когда ты разделяешь любовь и сексуальность. Для нас, христиан, одно от другого неотделимо. Любовь – это не поиски эмоций, удовольствия, а желание блага для другого и стремление сделать ради этого все. Разве моя жена будет счастлива, узнав, что я сплю с другой? Разве таким образом я укрепляю наш союз, нашу семью, нашу любовь? Церковь считает (и доказательство тому – прочные браки, христианские и нехристианские): верность может способствовать расцвету личности, вполне возможно повторить миллион раз одному и тому же человеку: «Я люблю тебя». Когда тебе удается отказаться от самого себя ради другого, в этом и состоит подлинная свобода.

Бегбедер: … Что на первом месте в сознании исповедующего: закон или тайна исповеди?
Ди Фалько: Ответ таков: он должен соблюдать тайну исповеди, делая все – я подчеркиваю: все, – чтобы побудить виновного признаться.
Бегбедер: Но ты же сказал мне, что лично ты в случае, если тебе признаются в правонарушении, преступлении и тебе не удастся убедить виновного явиться с повинной, заявишь сам. При том, что есть одно тонкое, но немаловажное отличие между двумя ситуациями: виновный по своей воле пришел поговорить со священником, и тайны исповеди нет – тогда аббат может пойти к прокурору; или же виновный пришел к кюре с просьбой сохранить тайну исповеди, и тогда исповедник не может его выдать. Он обязан отдать приоритет конфиденциальности, в то время как совершено преступление! Это же опять – вчерашний день!
Ди Фалько: Не так все просто. Нельзя подходить к вопросу чисто теоретически. Если бы мне пришлось столкнуться с конкретным случаем, я бы подумал, что следует сделать, безусловно поставив на первое место защиту ребенка.



16.01.2015, 13:54