Смітник

Взимку
я назвав тебе квіткою. І навесні
ти зелене пагіння пустила угору
і зацвіла. Прилетіли пташки,
посідали на плечі твої, защебетали.

Євген Гуцало
постійне посилання
13.01.2017, 23:36
Terex 33-19 Titan


постійне посилання
07.01.2017, 20:16
Василь Стус

Три скелети сидять за кавою
I провадять про філософію Ніцше
до них присідає рудава бестія
і починає з одного кпити
що той недоладно грає
справжню людину.


постійне посилання
07.01.2017, 20:16

постійне посилання
01.12.2016, 19:47
Халед Хоссейни «Бегущий за ветром».

Быть мужем любительницы поэзии — это одно, но быть отцом мальчишки, который только и сидит, уткнув нос в книгу… нет, не таким Баба представлял себе своего сына. Настоящие мужчины не увлекаются поэзией и уж тем более не сочиняют стихов, Боже сохрани! Настоящие мужчины — когда они еще мальчишки — играют в футбол, вот как Баба в юности. Футбол и сейчас оставался его страстью. Когда в 1970 году проходил чемпионат мира, Баба приостановил строительные работы и на месяц укатил в Тегеран смотреть матчи по телевизору. Своего-то телевидения в Афганистане тогда еще не было.

Помню, однажды Баба взял меня на ежегодный турнир по бозкаши (козлодранию), который всегда проходит в первый день весны, первый день нового года. Бозкаши — национальная страсть афганцев. Чапандаз — мастер-наездник, которому покровительствуют богатые спонсоры, — выхватывает из гущи схватки тушу козла и пускается вскачь вокруг стадиона, чтобы вбросить козла в специальный круг, а все прочие участники всячески стараются ему помешать: толкают, цепляются за тушу, хлещут всадника кнутом, бьют кулаками. Их цель — добиться, чтобы он выронил козла. Толпа вопила, в толкотне и пылище воинственно визжали всадники, под копытами дрожала земля. Мы сидели на самом верху стадиона, а под нами летели по кругу состязающиеся, и пена обильно срывалась с лошадиных морд и шлепалась на землю.

Послышались громовые удары. Земля вздрогнула. Раздались автоматные очереди.
— Папа! — вскричал Хасан.
Мы вскочили на ноги и бросились вон из гостиной. Али, отчаянно хромая, спешил к нам через вестибюль.
— Папа! Что это гремит? — взвизгнул Хасан, протягивая к Али руки.
Тот обнял нас обоих и прижал к себе. На улице полыхнуло, небо сверкнуло серебром. Еще вспышка. Беспорядочная стрельба.
— Охота на уток, — прохрипел Али. — Ночная охота на уток. Не бойтесь.
Вдали завыла сирена. Где-то со звоном разбилось стекло. Кто-то закричал. С улицы донеслись встревоженные голоса людей, вырванных из сна. Наверное, они выскочили из дома, как были, в пижамах, с растрепанными волосами и заспанными лицами. Хасан заплакал. Али нежно и крепко стиснул его в объятиях. Уже потом я убедил себя, что никакой зависти к Хасану я тогда не испытал. Ну ни капельки мне не было завидно. Так мы и жались друг к другу до самого рассвета. И часа не прошло, как взрывы и выстрелы стихли, но мы успели перепугаться до смерти. Еще бы. Ведь уличная пальба была для нас в новинку. Поколение афганских детей, для которых бомбежки и обстрелы стали жестокой повседневностью, еще не родилось. Мы и не догадывались, что всей нашей прежней жизни настал конец. Хотя окончательная развязка придет позже: будут еще и коммунистический переворот в апреле 1978-го, и советские танки в декабре 1979-го. Танки проедут по тем самым улицам, где мы с Хасаном играли, и убьют тот Афганистан, который я знал, и положат начало кровопролитию, длящемуся по сей день.


Каждую зиму по районам Кабула проходили состязания воздушных змеев. Для любого мальчишки воздушные бои были кульминацией зимних каникул. Я, например, никогда не мог заснуть в ночь перед соревнованиями, ворочался с боку на бок, изображал руками целый «театр теней» на стене, даже заворачивался в одеяло и выходил на балкон. Солдат перед генеральным сражением, наверное, испытывает примерно то же самое. Я не шучу. Между войной и битвой воздушных змеев в Кабуле есть немало общего. Так, ко всякой схватке надо готовиться.
Одно время мы с Хасаном сами делали змеев, с осени складывали свои карманные деньги в фарфоровую копилку-лошадку, которую Баба привез как-то из Герата. С первыми вьюгами мы вскрывали копилку (у фарфорового коня на животе был специальный замочек) и отправлялись на базар за бамбуком, клеем, шпагатом и бумагой. Долгие часы мы возились с обтяжкой каркаса, ведь змей должен быть вертким и быстро набирать высоту. Шпагат — или леса, или тар, — вообще особая статья. Если сравнить змея с ружьем, то тар — это заряд в стволе, ведь с его помощью «срезаешь» змея противника. Пятьсот футов шпагата следует покрыть «жидким стеклом», силикатным клеем, а когда высохнет — намотать на деревянную шпулю. Пока снег не растаял и не пошли весенние дожди, у каждого кабульского мальчишки на ладонях и пальцах образуются предательские порезы от лесы, которые не заживают неделями, этакие знаки отличия, свидетельства пройденных сражений. Помню, как мы с одноклассниками в первый день занятий сравнивали, у кого пальцы изрезаны сильнее, пока не раздавался свисток старосты и все строем не отправлялись в класс. Так заканчивалась зима и начинался новый учебный год. Очень скоро оказалось, что бойцы из нас с Хасаном куда лучше, чем «змееделы». Наши конструкции не отличались надежностью. И Баба отвел нас к Сайфо, полуслепому сапожнику, чьи воздушные змеи славились на весь город. Его крошечная мастерская помещалась на оживленной улице Джаде Майванд к югу от илистых берегов реки Кабул. Сначала покупатели пробирались в лавчонку, настоящий застенок, затем надо было поднять крышку и спуститься по деревянным ступенькам в сырой подвал, где Сайфо хранил вожделенный товар. Баба всегда покупал мне и Хасану по три одинаковых змея и по три шпагата. Захоти я змея поярче и побольше, отец бы мне не отказал, но точно такого же он приобрел бы и моему слуге. А это приходилось мне не по сердцу, должен же был Баба хоть как-то меня выделять!
Зимние турниры воздушных змеев — старая афганская традиция. Они начинаются в объявленный день рано утром и продолжаются, пока в небе не останется единственный змей — он и выигрывает состязание. Помню, как-то бой не закончился и после захода солнца. Болельщики толпятся на тротуарах, забираются на крыши и криками подбадривают своих детей. Взад-вперед по улицам, задрав головы, носятся участники битвы, их змеи то высоко взмывают вверх, то резко снижаются. Главное — занять правильную позицию, вовремя дернуть за свой шпагат и перерезать лесу противника. У каждого из сражающихся имеется свой оруженосец, в руках у которого шпуля со шпагатом. Мой оруженосец — Хасан.
Однажды живущий по соседству мальчишка-индус, чья семья недавно перебралась в Кабул, гордо поведал нам, что у него на родине бои воздушных змеев проходят по строгим правилам: каждый участник с выделенной ему площадки, за пределы которой ему выходить нельзя, запускает своего змея под определенным углом к ветру. А лесы из металлической проволоки и вовсе запрещены! Мы с Хасаном только расхохотались в ответ. Маленький индус еще не осознал того, что британцы поняли уже давненько, а Советы познали в конце восьмидесятых: афганский народ любит свободу! Афганцы превозносят обычаи и не выносят правил. Бои змеев — прекрасный пример: запускай змея и бейся как сможешь. Правил — никаких. Удачи тебе, боец. Но ведь срезать змея — это полдела. Надо еще и первым успеть к месту его приземления. Кто знает, куда его занесет ветер — на поле, на крышу, на дерево, во двор к кому-нибудь. Толпы мальчишек очертя голову бегут за падающими змеями; туристы, удирающие в Испании от разъяренных быков, чем-то напомнили мне сцену из моего детства. Однажды соседский пацан полез за змеем на сосну, ветка под его тяжестью сломалась, он свалился вниз с десятиметровой высоты, сломал себе позвоночник, и у него отнялись ноги. Но змея из рук он не выпустил. Если ты первый коснулся змея, он — твой. И это — не правило. Это — обычай. Последний змей, сбитый в зимнем состязании, — самая желанная награда, самый почетный трофей для любого мальчишки. Когда в небе остаются только два змея, все собираются с силами, разминают мускулы, стараются занять местечко получше, чтобы моментально рвануть на поиски. Головы задраны. Глаза прищурены. Все внимание — в небо. И когда последний змей срезан — начинается столпотворение.

В ушах у меня звенит, перед глазами маячит синий змей, я весь — предвкушение победы. Освобождения. Возрождения. Если Баба ошибается и Бог есть, да будет он ко мне милостив и ниспошлет удачу. Не знаю, ради чего сражаются другие, может, просто хотят лишний раз себя показать. Но для меня успех — единственная возможность доказать, что и я что-то значу. Если Бог есть, да направит он воздушные потоки, куда мне надо, чтобы одним рывком лесы я покончил со своей прежней жизнью, с этим жалким прозябанием. Отступать мне уже некуда. Вдруг надежда во мне перерастает в уверенность. Победа будет за мной, это точно. Дайте только срок.
Порыв ветра подхватывает моего змея. Чуть отпустить лесу, надвинуться на синего сверху, зависнуть над ним. Он видит опасность и пытается ускользнуть. Напрасный труд.
— Срежь его, срежь его! — вопит толпа, словно древние римляне гладиаторам. — Убей его! Убей!
— Еще чуть-чуть, Амир-ага! — вскрикивает Хасан.
Зажмуриваюсь. Леса скользит у меня по пальцам, кромсая кожу. Рывок! Есть! Я выиграл, это точно. Мне не надо смотреть в небо, чтобы убедиться. И крики толпы мне ни к чему. Хасан кидается мне на шею.
— Браво! Браво, Амир-ага!
Открываю глаза. Синий змей беспомощно трепыхается в воздухе, точно колесо, оторвавшееся на полном ходу от машины. Моргаю. Хочу что-нибудь сказать. Не получается. Что-то возносит меня над землей, и я вдруг вижу себя самого сверху. Черная кожаная куртка, красный шарф, выцветшие джинсы. Маленький для своих двенадцати лет, кожа бледная, под глазами темные круги. Ветер треплет каштановые волосы. Я и я смотрим друг на друга и улыбаемся. У меня вырывается вопль восторга. Мир сверкает всеми красками, и шумит, и радуется вместе со мной. Свободной рукой обнимаю Хасана. Мы смеемся, и плачем, и прыгаем как ненормальные.
— Ты победил, Амир-ага! Ты победил! — «Мы победили! Мы!» — вот что я должен сказать. Но я молчу. Стоит мне моргнуть, как все вокруг исчезает. Я опять дома. Утро. Я просыпаюсь, умываюсь, завтракаю в одиночестве (со мной только Хасан), одеваюсь и жду, когда выйдет Баба. Мой успех мне только привиделся, все идет по-старому. И тут я вижу Бабу на крыше. Он стоит на самом краю, высоко подняв руки, потрясает кулаками в воздухе, кричит и восторженно аплодирует. Это кульминация всей моей двенадцатилетней жизни — наконец-то отец может мною гордиться! Только, кажется, отец еще и хочет мне что-то сказать — уж очень красноречивы его жесты. Я забыл о чем-то срочном? Ну конечно!
— Хасан, мы…
— Я помню, — отвечает он, высвобождаясь из моих объятий. — Иншалла, радоваться будем позже. Мне еще надо принести тебе синего змея. Уже бегу.
Он бросает на землю шпулю и срывается с места, только нижний край зеленого чапана волочится за ним по снегу.
— Хасан! — кричу я. — Возвращайся со змеем!
Он уже сворачивает за угол, но на бегу оборачивается, прикладывает ладони рупором ко рту и кричит в ответ:
— Для тебя хоть тысячу раз подряд!
Неподражаемая улыбка — и Хасан исчезает. Целых двадцать шесть лет пройдет, прежде чем я увижу эту улыбку вновь. Мой друг детства усмехнется мне с выцветшей моментальной фотографии.

Отец презирал Джимми Картера и называл его «зубастым кретином». Когда в 1980 году (мы еще были в Кабуле) США объявили бойкот Олимпийским играм в Москве, Баба просто вышел из себя.
— Брежнев устроил в Афганистане настоящую бойню, а этот слюнтяй чем ответил? Не буду плавать в твоем бассейне? И это все?
Баба считал, что Картер, сам того не желая, сделал больше для дела коммунизма, чем Леонид Брежнев.

По мнению отца, Америке и миру нужна была «твердая рука», надежный человек, который, случись что, стал бы действовать, а не языком молоть. И сильная личность не замедлила явиться. Это был Рональд Рейган. Когда Рейган в своем телеобращении назвал шурави «империей зла», Баба пошел и купил плакат, на котором был изображен улыбающийся президент с поднятыми вверх большими пальцами.

Телефон зазвонил около двенадцати. У аппарата был Баба.
— Ну, что?
— Генерал согласен.
Я облегченно вздохнул. Руки у меня тряслись.
— Слава богу!
— Но Сорая-джан пока у себя в комнате. Она хочет сперва поговорить с тобой.
— Я готов.
Баба кому-то что-то сказал. Послышался легкий щелчок.
— Амир? — Голос Сораи.
— Салям.
— Отец согласен.
— Знаю. — Я улыбался и потирал руки. — Я так счастлив. У меня просто нет слов.
— Я тоже счастлива, Амир. Не верится, что все это… на самом деле.
— Мне тоже.
— Только знаешь… Мне надо тебе рассказать что-то очень важное. Прямо сейчас.
— Это все не имеет никакого значения.
— Ты должен знать. Не годится, чтобы мы начинали с тайн. Будет лучше, если ты узнаешь обо всем от меня.
— Если тебе так легче, говори. Но это ничего не изменит.
Сорая помолчала.
— Когда мы жили в Вирджинии, я сбежала из дома с одним афганцем. Мне было восемнадцать… глупый бунт… а он сидел на наркотиках… Почти месяц мы прожили вместе. Мы были на языках у всех афганцев в Вирджинии. Падар в конце концов разыскал меня… Явился к нам и забрал меня домой. Я устроила истерику. Визжала. Рыдала. Кричала, что ненавижу его… Но когда я вернулась в семью… — Сорая всхлипнула, отложила трубку и высморкалась. — Извини. — В ее голосе появилась хрипотца. — Оказалось, у мамы был удар, парализовало правую сторону лица… Меня так мучила совесть. Она-то чем была виновата? Вскоре после этого наша семья переехала в Калифорнию.

— Сорая снова примолкла.
— Ты расстроился?
— Немножко.
Лгать я ей не мог. Конечно, моя мужская гордость, ифтихар, была уязвлена: в ее жизни уже был мужчина, а я еще не ложился с женщиной. Но ведь прежде, чем попросить Бабу идти свататься, я столько раз обдумывал все это… И ответ мой был неизменен: я не вправе никого осуждать за грехи прошлого.
— Ты не передумал жениться на мне?
— Нет, Сорая. У меня и в мыслях не было. Я хочу взять тебя в жены.
В ответ Сорая разрыдалась. А ведь я завидовал ей. Она поведала мне свою тайну. Ей больше нечего было скрывать. Я уже открыл было рот, чтобы рассказать ей, как я предал Хасана, как по моей вине он, оклеветанный, вынужден был оставить дом, где его отец прожил сорок лет, где слуг и хозяев связывала близкая дружба… Но мне недостало смелости. Во многих отношениях Сорая Тахери была лучше меня. И уж точно храбрее.

После обеда мы пили зеленый чай и, разделившись на четверки, играли в карты. Сорая и я играли с Шарифом и Сьюзи за кофейным столиком. Баба лежал рядом на диване, следил за игрой, смотрел, как мы с Сораей сцепляем пальцы, как я поправляю ей непослушный завиток волос, и довольно улыбался про себя. Афганская ночь обнимала его, и тополя склонялись над ним, и звенели в саду сверчки.

В том же году шурави окончательно вывели свои войска из Афганистана. Но время славы для моей родины не настало — война разгорелась с новой силой, на этот раз между моджахедами и марионеточным правительством Наджибуллы. Поток беженцев в Пакистан не уменьшился. В этот же год закончилась холодная война, пала Берлинская стена и пролилась кровь на площади Тянанмынь. На фоне таких событий Афганистан как-то отошел на второй план.

— Вот возьми хотя бы Амир-джана. Все мы прекрасно знали его отца, я был наслышан про его деда и прадеда, да что там, вся его родословная налицо. Потому-то, когда его отец — да покоится он с миром — пришел сватать сына, я не колебался ни секунды. И, поверь мне, его отец не стал бы просить твоей руки, если бы не знал, кто были твои предки. Кровь — могучая сила, сила, бачем, и вы не знаете, чью кровь принесет в ваш дом усыновленный. Для американцев все это неважно — они женятся по любви и не принимают в расчет ни доброго имени семьи, ни происхождения. Им легко брать в семью чужих детей. Ребенок здоров — и слава богу. Но мы-то не американцы, бачем.

— Ты серьезно болен? Только откровенно.
— Я при смерти, — пробулькал в ответ Рахим-хан и зашелся в кашле.
Еще немного крови расплылось на платке. Рахим-хан вытер со лба пот и печально посмотрел на меня.
— Недолго осталось.
— Сколько?
Он пожал плечами и опять закашлялся.
— До конца лета, пожалуй, не дотяну.
— Поехали со мной. Я найду тебе хорошего врача. Есть новые методы лечения, сильнодействующие лекарства. У медицины колоссальные успехи. — Я говорил быстро и сбивчиво, только бы не расплакаться.
Рахим-хан засмеялся, обнаружив отсутствие нескольких передних зубов. Не дай мне бог еще раз услышать такой смех.
— Ты стал совсем американец. Это хорошо, ведь именно оптимизм сделал Америку великой. А мы, афганцы, меланхолики. Любим погоревать, пожалеть себя. Зендаги мигозара, жизнь продолжается, говорим мы с грустью. Но я-то не привык уступать судьбе, я — прагматик. Я был здесь у хороших врачей, и ответ у всех один и тот же. Я им доверяю. Есть ведь на свете Божья воля.

Стоило нам пересечь границу, как бедность и нищета обступили нас со всех сторон. Разбросанные между скал кучками детских кубиков убогие деревушки, растрескавшиеся саманные хижины… Да что там хижины! Четыре деревянных столба и кусок брезента вместо крыши — вот и все жилище бедняка. Дети в лохмотьях пинали ногами шмат тряпок — играли в футбол. На сгоревшем советском танке, словно вороны, сидели старики. Женщина в коричневой одежде тащила на плече откуда-то издалека большой кувшин, осторожно переступая натруженными босыми ногами по разбитой проселочной дороге.

— Как странно, — заметил я.
— Что странно?
— Кажусь себе туристом в собственной стране. — Я глядел на пастуха в окружении шести тощих коз.
Фарид осклабился:
— Ты все еще считаешь эту страну своей?
— Она у меня в душе, — ответил я резче, чем следовало бы.
— И это после двадцати лет жизни в Америке?
Фарид осторожно объехал рытвину.
— Мое детство прошло в Афганистане.
Фарид фыркнул.
— Тебе смешно? — спросил я.
— Не обращай внимания.
— Интересно узнать, почему ты фыркаешь?
Глаза у шофера блеснули.
— Хочешь знать? — ехидно спросил он. — Давай сыграем в угадайку, ага-сагиб. Ты, наверное, жил в большом доме за высоким забором, два или даже три этажа, большой сад, а за фруктовыми деревьями и цветами ухаживал садовник. Отец твой ездил на американской машине, и у вас были слуги, хазарейцы, скорее всего. Когда в доме устраивались приемы, комнаты украшали специально нанятые люди. На пиры приходили друзья, пили и болтали про свои поездки в Европу или Америку. И клянусь глазами моего старшего сына, ты сейчас впервые в жизни надел паколь. — Фарид ухмыльнулся. Зубы у него были гнилые.
— Я все верно описал?
— Зачем ты так?
— Ты ведь сам спросил. — Фарид указал на бредущего по тропе старика в лохмотьях, который, сгорбясь, тащил на спине мешок с соломой: — Вот настоящий Афганистан, ага-сагиб, тот, который я знаю. А ты всегда был здесь туристом. Откуда тебе знать, как живут люди?
Рахим-хан предупреждал меня, чтобы я не рассчитывал на теплую встречу со стороны тех, кто остался и перенес все тяготы войны.

Руки у него скручены за спиной, грубая веревка впилась до костей, глаза завязаны. Он стоит на коленях над сточной канавой, полной зловонной воды, голова низко склонена, он раскачивается в молитве, кровь сочится из разбитых коленей и сквозь ткань штанов пачкает гравий. В лучах заходящего солнца его длинная тень колеблется и пляшет. Разбитые губы шевелятся. Подхожу ближе. «Для тебя хоть тысячу раз подряд», — повторяет он снова и снова. Поклон — и назад. Поклон — и назад. Он поднимает голову, и я вижу шрам над верхней губой.

Водитель даже пару раз улыбнулся. Чуть ли не в каждой деревне, через которые мы проезжали, Фарид кого-нибудь знал. Теперь почти все его знакомые были либо в могиле, либо в Пакистане в каком-нибудь лагере беженцев.
— Мертвым-то проще, — утверждал Фарид.

— Амир-ага, ты слышал историю, как дочь Муллы Насреддина явилась к отцу и пожаловалась, что ее избил муж?
В ответ я сам невольно заулыбался. Ну нет на свете афганца, который не знает хотя бы парочки анекдотов о хитреце Насреддине!
— И что на это Мулла Насреддин?
— Он накинулся на дочь и избил еще раз. А потом сказал: если этот мерзавец колотит мою дочь, то я в отместку побью его жену!
Я засмеялся. Все-таки афганский юмор живуч. Страшные войны прокатились по земле моей родины, был изобретен Интернет, космический робот ползает по поверхности Марса, а афганцы, как и столетия назад, по-прежнему рассказывают друг другу анекдоты про Насреддина.
— А ты знаешь, как Мулла Насреддин сперва взвалил себе на плечи тяжкий груз и только потом сел на осла?
— Нет.
— Какой-то прохожий посоветовал ему: переложи поклажу на ишака. А Насреддин ответил: он и меня одного везет с трудом. А так ему будет полегче.

Они появились в перерыве между таймами, сразу после свистка. На стадион вкатились два хорошо мне знакомых красных пикапа, в кузове одного сидела женщина в зеленой бурке, в другой машине — мужчина с завязанными глазами. Зрители встали. Машины медленно объехали вокруг поля, чтобы всем было видно. Кадык у Фарида так и прыгал. Сверкая хромом, машины направились к южным футбольным воротам. Там их поджидал третий автомобиль, который уже начали разгружать. Только тут я понял, зачем нужны ямы. Толпа одобрительно загудела.
— Хочешь остаться? — мрачно глянул на меня Фарид.
— Нет, — ответил я. (Закрыть глаза, зажать уши и бежать отсюда!)
— Только нам придется досидеть до конца.
Двое талибов с автоматами за плечами помогли выбраться из машины мужчине с завязанными глазами, двое других занялись женщиной. Колени у бедняжки подогнулись, и она осела на землю. Женщину подняли, но ее уже не держали ноги. Вновь оказавшись на земле, она забилась и душераздирающе закричала. До гробовой доски буду я помнить этот вопль — так кричит попавший в капкан зверь. Совместными усилиями приговоренную отволокли в яму, теперь были видны только ее голова и плечи. Мужчина, напротив, не сопротивлялся и сошел в яму молча. У места казни появился круглолицый белобородый мулла, одетый в серое, и откашлялся в микрофон. Женщина в яме кричала не умолкая.
Мулла прочел длинную молитву из Корана, его гнусавый голос плыл над притихшим стадионом. Много лет тому назад Баба сказал мне: «Эти самодовольные обезьяны достойны лишь плевка в бороду. Они способны только теребить четки и цитировать книгу, языка которой они даже не понимают. Не приведи Господь, если они когда-нибудь дорвутся до власти в Афганистане». Закончив молитву, мулла опять покашлял и возгласил:
— Братья и сестры! (Теперь он говорил на фарси.) Нам сегодня предстоит исполнить предписания шариата. Сегодня свершится правосудие. Воля Аллаха и его пророка Мохаммеда, да будет благословенно его имя во веки веков, жива в Афганистане, на нашей обожаемой родине. Мы покорно исполняем волю Господа, ибо кто мы есть перед лицом его? Жалкие, беспомощные создания. А что нам говорит Господь? Спрашиваю вас, ЧТО НАМ ГОВОРИТ ГОСПОДЬ? Аллах говорит: «Да воздастся им по грехам их». Это не мои слова и не моих братьев. Это слова ГОСПОДА! — Он указал на небо.
Голова у меня раскалывалась, я изнывал от жары.
— Каждому грешнику да воздастся по грехам его, — повторил мулла драматическим шепотом. — Так какое наказание, братья и сестры, воспоследует прелюбодею? Как мы покараем того, кто надругался над священными узами брака? Как мы поступим с теми, кто оскорбил Господа — швырнул камень в окно дома Божия? Мы ответим им тем же — ЗАБРОСАЕМ КАМНЯМИ!
Тихий ропот прокатился по толпе.
— И они называют себя мусульманами, — покачал головой Фарид.
Из машины вышел высокий широкоплечий человек в ослепительно белом одеянии, развевающемся на ветру. Трибуны нестройно приветствовали его. Никакого наказания за неприлично громкие выкрики на этот раз не последовало. Высокий раскинул руки, словно Иисус на кресте, и медленно повернулся вокруг своей оси, здороваясь с публикой. На нем были круглые черные очки типа тех, что носил Джон Леннон.
— Похоже, это наш, — одними губами сказал Фарид.
Высокий талиб в черных очках взял из кучи, выросшей возле третьей машины, камень и показал толпе. Крики сменились каким-то жужжащим звуком. Я посмотрел на соседей. Оказалось, все цокают языками. Талиб, удивительно похожий сейчас (как ни дико это прозвучит) на подающего в бейсболе, размахнулся и метнул камень в мужчину с завязанными глазами, угодив точно в голову. Стадион охнул. Женщина в яме опять закричала. Я закрыл лицо руками. Стадион размеренно ахал. Через какое-то время все стихло.
— Кончено? — спросил я у Фарида.
— Нет еще, — ответил он сквозь зубы.
— А почему все молчат?
— Устали, наверное.
Не знаю, сколько еще длилась экзекуция. Вдруг вокруг меня градом посыпались вопросы:
— Убили? Не шевелится? Казнь совершилась?
Я отнял руки. Человек в яме был одна сплошная кровоточащая рана. Изувеченная голова свесилась на грудь. Талиб в очках перекладывал камень из руки в руку. У ямы появился человек со стетоскопом, присел на корточки, приставил трубку к груди казнимого и покачал головой. По толпе пронесся стон. Талиб в очках опять размахнулся. Когда все было кончено и окровавленные тела небрежно забросили в две машины, люди с лопатами торопливо забросали ямы песком. На поле выбежали футболисты. Начался второй тайм.

Он щелкнул пальцами, сжал и разжал кулак.
— Значит, вам понравилось сегодняшнее представление?
— Так это было представление? — спросил я, потирая щеки. Неужели голос у меня дрожит?
— Публичная казнь — величайшее зрелище, брат мой. Драма. Напряжение. И наконец, хороший урок.
Талиб опять щелкнул пальцами. Охранник подал зажигалку. Талиб закурил, засмеялся и что-то пробормотал. Руки у него тряслись, и сигарета едва не полетела на пол.
— Лучшее свое представление я дал в Мазари-Шарифе в девяносто восьмом.
— Простите, что?
— Мы бросили тела собакам, представляете?
Я понял, о чем он. Талиб поднялся. Обошел вокруг дивана. Раз, другой. Опять сел и зачастил:
— Мы шли от дома к дому, хватали мужчин и мальчиков и расстреливали на глазах женщин, девочек и стариков. Пусть видят. Пусть помнят, кто они такие и где их место. В некоторые дома мы врывались, высадив дверь. И… я стрелял длинными очередями, во все стороны, пока не кончались патроны в рожке и дым не начинал есть глаза. — Он наклонился ко мне поближе, будто желая сообщить какую-то тайну. — Что такое подлинная свобода, понимаешь только там. Безгрешный и нераскаявшийся, ты вершишь благое дело, пули веером по комнате, и каждая находит свою цель. Ты — орудие в руках Господа. Это бесподобно. — Он поцеловал четки и вздернул подбородок. — Помнишь, Джавид?
— Да, ага-сагиб, — отозвался охранник помоложе. — Как такое забудешь?
Я читал о массовом истреблении хазарейцев в Мазари-Шарифе, городе, который одним из последних пал под натиском талибов. Сорая была такая бледная, когда передавала мне за завтраком газету.
— Дом за домом. Мы прерывались только на еду и молитву, — гордо продолжал талиб, будто речь шла о каком-то великом свершении. — Мы оставляли тела валяться на улице и стреляли, если родственники пытались затащить их в дом. Город был усеян трупами, псы рвали их на части. Собакам — собачья смерть. — Зажатая в пальцах сигарета ходуном ходила. Он приподнял очки и провел трясущейся рукой по глазам.

Мне вдруг вспомнилась фраза, которую я где-то слышал или читал. «В Афганистане много детей, но мало детства».

Отсутствующее выражение исчезло с лица Сохраба, глаза его больше не казались стеклянными. Они ожили. В них появился азарт. Щеки раскраснелись. Он ведь еще ребенок, как я мог забыть об этом! Зеленый змей потихоньку подбирался к нашему.
— Не будем торопиться, — прошептал я. — Ну, давай… иди ко мне…
Зеленый занял позицию чуть выше нашего, не подозревая о ловушке, которую я ему приготовил.
— Смотри, Сохраб. Это один из любимых приемов твоего отца. Старый приемчик под названием «подпрыгни и нырни».
Сохраб учащенно сопел, изо всех сил вцепившись в вертящуюся шпулю. Стоило мне мигнуть, как шпулю уже держали маленькие мозолистые руки с треснувшими ногтями. Где же Сохраб? Откуда взялся мальчик с заячьей губой? И почему все засыпал слепящий снег, пахнущий курмой из репы, орехами и опилками? Как тихо стало. Только откуда-то издалека доносится голос хромого старого слуги, зовущий нас домой. Зеленый змей теперь прямо над нами.
— Сейчас ударит, — шепнул я Сохрабу. — Момент настал.
Зеленый помедлил немного. Ринулся вниз.
— Готов! — воскликнул я.
Я проделал все блестяще. И это после стольких-то лет! Рывок в сторону — и мой змей увернулся. Слегка отпустить лесу, резко дернуть. Еще раз. Еще. Теперь мы выше. Описываем полукруг. Все, братишка, сопротивление бесполезно. Леса-то твоя с треском перерезана. Прием Хасана сработал. Зеленый, кувыркаясь и трепыхаясь, снижается. Люди у нас за спиной свистят и хлопают. Я вне себя от радости. Сияющий Баба аплодирует мне с крыши. Смотрю на Сохраба. Он кривит рот. Он улыбается! Не может быть! Ватага мальчишек уже кинулась вдогонку за змеем. Моргаю, и улыбка исчезает с лица мальчика. Но она была! Я сам видел!
— Хочешь, я принесу тебе этого змея?
Кадык у Сохраба дергается. Волосы развеваются по ветру. По-моему, он кивает. Слышу собственный голос:
— Для тебя хоть тысячу раз подряд!
Бросаюсь вслед за змеем. Всего-навсего улыбка. Она ничего не решает, ничего не исправляет. Такая мелочь. Вздрогнувший листок на ветке, с которой вспорхнула испуганная птица. Но для меня это знак. Для меня это первая растаявшая снежинка — предвестник весны. Бегу. Взрослый мужик в толпе визжащих детей. Смешно, наверное. Но это неважно. Ветер холодит мне лицо. На губах у меня улыбка шириной с Панджшерское ущелье.
Я бегу.


постійне посилання
16.11.2016, 21:41
The models of “American Gothic” stand next to the painting.


постійне посилання
07.11.2016, 21:29
Одри Ниффенеггер «Жена путешественника во времени»

На Клэр вельветовое платье цвета бордо и жемчуг. Она словно сошла с полотна Боттичелли, задержавшись по пути у Джона Грэма

Он стоит ко мне спиной, и мы смотрим друг на друга через зеркало. Бедный маленький я: в этом возрасте у меня спина худая, лопатки торчат, как прорезающиеся крылья. Он поворачивается, ожидая ответа, и я знаю, что должен сказать ему, сказать себе. Протягиваю руку, осторожно поворачиваю его, ставлю рядом с собой: бок к боку, одного роста, мы смотрим в зеркало.
– Посмотри. Мы изучаем свои отражения, мы как близнецы, отразившиеся в украшенном позолотой гостиничном зеркале. У обоих темные волосы, одинаковый разрез темных глаз и одинаковые круги под глазами, мы одинаково говорим и слышим одинаковыми ушами. Я выше, мускулистее и побрит. Он тоньше, нескладный, одни колени и локти. Я поднимаю руку и убираю со лба волосы, обнажая шрам, полученный в аварии. Бессознательно он повторяет мой жест, дотрагиваясь до своего шрама на собственном лбу.
– Такой же, как у меня, – пораженный, говорит мой другой я.
– Откуда он у тебя?
– Оттуда же, откуда и у тебя. Они одинаковые. Мы одинаковые.
Момент истины. Сначала я не понимал, и вдруг – вот оно, я просто взял и понял. Смотрю, как это происходит. Я смотрю на нас обоих одновременно, снова испытывая это ощущение потери самого себя, впервые понимаю совмещение будущего и настоящего. Но я слишком привык к этому, для меня это более чем нормально, и я остаюсь в стороне, вспоминая удивление девятилетнего себя, когда я внезапно увидел, узнал, что мой друг, учитель, брат – это я. Я и только я. Одиночество.
– Ты – это я.
– Только старше.
– Но… как же другие?
– Путешественники во времени?
Он кивает.
– Я не знаю, есть ли другие. В смысле, я их никогда не встречал.
В уголке моего левого глаза набухает слеза. Когда я был маленьким, то воображал, что есть целое сообщество путешественников во времени и Генри, мой учитель, – посланец, отправленный учить меня, чтобы потом я мог быть принят в это сообщество. Я по-прежнему чувствую себя отверженным, последней особью когда-то многочисленного вида. Так Робинзон Крузо обнаружил обманчивый отпечаток следа на песке и потом понял, что след его собственный. Другой я, маленький, как листок на ветру, прозрачный, как вода, начинает плакать. Я обнимаю его, обнимаю себя, и мы сидим долго-долго.

– Генри, кто твой любимый «битл»? – поднимает она глаза.
– Джон, конечно.
– Почему «конечно»?
– Ну, Ринго тоже ничего, но он какой-то вялый, да? А Джордж немного слишком из нового поколения, на мой вкус.
– Что такое «новое поколение»?
– Странные религии. Слащавая, скучная музыка. Жалкие попытки убедить себя в превосходстве всего индийского. He-западная медицина.
– Но тебе не нравится традиционная медицина.
– Это потому, что врачи все время пытаются убедить меня, что я ненормальный. Если бы я сломал руку, то стал бы большим поклонником западной медицины.
– А как насчет Пола?
– Пол – для девчонок.
– Мне Пол больше всего нравится, – застенчиво улыбается Клэр.
– Ну, ты же девочка.
– А почему Пол для девочек?
«Будь осторожен», – говорю я себе.
– Ну, знаешь… Пол – он, ну, милый «битл», да?
– Это плохо? – Нет, вовсе нет. Но парням больше интересны те, кто классные, и Джон – это классный «битл».
– Да. Но он умер.
– Можно оставаться классным даже после смерти, – смеюсь я, – На самом деле это гораздо легче, потому что не состаришься, не растолстеешь и не облысеешь.

Я внезапно просыпаюсь. Был какой-то шум: кто-то звал меня по имени. Голос как у Генри. Сажусь в постели и прислушиваюсь. Слышу шум ветра и крики ворон. А что, если это был Генри? Выскакиваю из постели и бегу босиком вниз по ступеням, за дверь, в долину. Холодно, ветер проникает через мою пижаму. Где он? Я останавливаюсь и вижу у фруктового сада папу и Марка, в оранжевых охотничьих костюмах, и с ними человек, и они все стоят и смотрят на что-то, но потом слышат мои крики, поворачиваются, и я вижу, что этот человек – Генри. Что Генри делает с папой и Марком? Я бегу к ним, сухая трава режет ступни, папа идет ко мне навстречу. «Дорогая, – спрашивает он,– что ты делаешь здесь так рано?» – «Я слышала, что меня кто-то звал», – объясняю я. Папа улыбается, как бы говоря: «Глупенькая», а я смотрю на Генри, может, он объяснит. «Зачем ты меня звал, Генри?» – хочется спросить мне, но он качает головой и прикладывает палец к губам: «Ш-ш, не говори ничего, Клэр».
...
Я снова оглядываюсь, но Генри не вижу, и папа говорит: «Пойдем, Клэр, ложись спать», и целует меня в лоб. Он выглядит расстроенным, и я бегу обратно в дом, потом тихо поднимаюсь по ступенькам и сижу на своей постели, меня трясет. Я не знаю, что только что произошло, но уверена: это что-то очень плохое. Очень. Очень.

Одной из лучших и самых горьких возможностей моих путешествий во времени было видеть маму живой. Я даже несколько раз разговаривал с ней; просто пара фраз: «Паршивая погода сегодня, не так ли?» Я уступал ей место в метро, шел за ней в супермаркет, смотрел, как она поет. Болтался около дома, где до сих пор живет мой отец, и смотрел, как они – и иногда я в детстве вместе с ними – гуляют, ходят в рестораны, в кино. Это шестидесятые, они молодые, элегантные, великолепные музыканты, перед ними простирается целый мир. Они счастливы, как жаворонки, они светятся успехом, радостью. Когда мы случайно сталкиваемся на улице, они машут мне рукой, думая, что я живу по соседству, люблю подолгу гулять, ношу странную прическу, таинственно исчезаю на какое-то время и меняю возраст. Однажды я слышал, как мой отец сделал предположение, что у меня рак. Меня до сих пор поражает, что отец так никогда и не понял, что человек, болтающийся рядом в первые годы его женитьбы, – это его сын.

Мне ужасно хочется попасть сегодня на симфонию, но вечером ничего нет. Наверное, отец сейчас возвращается домой из «Оркестр-Холла». Я бы сел на самый верхний ряд самого верхнего балкона (с акустической точки зрения – самое лучшее место) и слушал бы «Песнь о земле», или Бетховена, или что-нибудь такое же не рождественское.

Мой отец сидит на кухне за столом, спиной ко мне, глядя в окно на реку. Он не поворачивается, когда я вхожу. Не смотрит на меня, когда я сажусь за стол. Не встает и не уходит, и я понимаю это как согласие поговорить.
– Привет, отец.
Молчание.
– Только что видел миссис Ким. Она говорит, что дела у тебя не очень.
Молчание.
– Я слышал, что ты не работаешь.
– Сейчас май.
– Почему ты не на гастролях?
Наконец он смотрит на меня. Под упрямством притаился страх.
– Я на больничном.
– Давно?
– С марта.
– Больничный оплачивается?
Молчание.
– Ты болен? Что с тобой?
Я думаю, что он ничего не ответит, он просто вытягивает вперед руки. Они трясутся, как будто в них происходит свое крошечное землетрясение. Все, это конец. Двадцать три года целенаправленного пьянства, и он больше не может играть на скрипке.

– Привет, Клэр, – говорит Селия. Голос медовый. Мне хочется завернуться в ее голос и уснуть.
– Привет, Селия. Присаживайся.

Свет, падающий через кружевные занавески на окне, делает отца похожим на привидение; он выглядит как раскрашенная версия черно-белого себя.

Мы окунаемся в рутину. Генри работает со вторника по субботу в Ньюберри. Встает в половине восьмого, готовит кофе, надевает кроссовки и отправляется на пробежку. Когда он возвращается, принимает душ и одевается, я вылезаю из постели и болтаю с ним, пока он готовит завтрак. После этого мы едим, он чистит зубы и убегает на работу, чтобы успеть на электричку, а я возвращаюсь в постель и сплю еще час или два. Когда я встаю опять, в квартире тихо. Принимаю ванну, расчесываю волосы и надеваю рабочую одежду. Наливаю себе еще кофе, иду в дальнюю спальню, которую превратила в свою мастерскую, и закрываю дверь.

Когда женщина, с которой живешь, – художница, каждый день – это неожиданность. Клэр превратила вторую спальню в превосходный кабинет, полный маленьких скульптур и рисунков, пришпиленных на каждом дюйме на стенах. Здесь есть мотки провода и рулоны бумаги, торчащие с полок и из ящиков стола. Скульптуры напоминают мне воздушных змеев или модели аэропланов. Я говорю это Клэр однажды вечером, стоя в дверях ее мастерской в костюме и галстуке, вернувшись домой с работы и собираясь готовить ужин, и Клэр швыряет в меня одной из скульптур – она летит на удивление хорошо; и вскоре мы стоим в разных концах коридора и швыряем друг в друга скульптуры, проверяя их аэродинамические свойства.

Мы неплохо живем на зарплату Генри и проценты от моего вклада, но позволить себе настоящую мастерскую я смогу, только получив работу, а тогда у меня не будет времени, чтобы работать в мастерской. Это порочный круг. Все мои друзья-художники страдают от нехватки времени, или денег, или того и другого. Кларисса разрабатывает компьютерные программы днем и занимается искусством ночью.

В библиотеке Ньюберри есть лестница, которой я боюсь. Она расположена в восточном конце длинного коридора, отделяющего читальный зал от хранилища. Она не такая великолепная, как главная лестница с мраморными ступенями и гравированными балюстрадами. Здесь нет окон. Лампы дневного света, стены из шлакобетона, цементные ступени с желтыми полосками. На каждом этаже – глухие железные двери. Но не это пугает меня. Что мне не нравится в этой лестнице, так это клетка. Клетка высотой в четыре этажа, находящаяся в середине. На первый взгляд она кажется клеткой лифта, но лифта там нет и никогда не было. Кажется, в Ньюберри никто не знает, зачем эта клетка нужна и зачем ее сделали. Я думаю, чтобы люди не падали и не разбивались насмерть. Стальная клетка покрашена в бежевый цвет.

Когда я только пришел работать в Ньюберри, Кэтрин устроила мне экскурсию по всем закуткам и щелям. Она гордо показывала мне хранилище, комнату с артефактами, пустую комнату в восточном крыле, где Мэтт упражняется в пении, ужасающе неубранный кабинет мистера Алистера, кабинеты других работников, столовую для персонала. Когда Кэтрин открыла дверь на лестницу, по пути в комнату охраны, я на секунду запаниковал. Разглядел белые прутья крест-накрест и шарахнулся, как испуганная лошадь.
– Что это? – спросил я Кэтрин.
– А, это клетка, – спокойно ответила она.
– Это лифт?
– Нет, просто клетка. Не думаю, что ею пользуются.
– А-а. – Я подошел к ней и заглянул внутрь. – А дверь там, внизу, есть?
– Нет. В нее попасть нельзя.
– Ясно.
– Мы поднялись по лестнице и продолжили нашу экскурсию. С тех пор я стараюсь не пользоваться этой лестницей. Стараюсь не думать о клетке; я не хочу вообще помнить о ней. Но если когда-нибудь я окажусь в ней, я точно не смогу выбраться.

В Чикаго такая превосходная архитектура, что чувствуется необходимость что-нибудь сносить время от времени и воздвигать жуткие здания, чтобы народ мог оценить прелесть старины.

Будет выстрел, вопль, человеческий вопль. И пауза. И потом: «Клэр! Клэр!» И больше ничего. Я секунду посижу, не думая, не дыша. Филип побежит туда, и я побегу, и Марк, и все мы столкнемся у одной точки. Но там ничего не будет. Кровь на земле, блестящая и густая. Прижатая сухая трава. Мы будем смотреть друг на друга над лужей крови. Мы еще не знакомы. В своей постели Клэр услышит крик. Она услышит, как кто-то зовет ее, сядет, сердце будет часто биться в груди. Побежит вниз, за дверь, на поляну, в одной ночной рубашке. Увидит нас троих, замрет, ничего не понимая. За спинами ее отца и брата я прижму палец к губам. Когда Филип пойдет к ней, я повернусь, уйду в безопасность фруктового сада и буду смотреть, как она дрожит в объятиях отца, а Марк будет стоять рядом, нетерпеливый и озадаченный, с гордой мальчишеской щетиной на щеках, и смотреть на меня, как будто пытаясь вспомнить. И Клэр посмотрит на меня, я помашу ей рукой, и она уйдет с отцом домой, и помашет рукой в ответ, худенькая, в развевающейся ночной рубашке, как ангел, и будет становиться все меньше и меньше, исчезая вдалеке, и исчезнет в доме, а я останусь стоять над маленьким политым кровью местом и буду знать: где-то там я умираю.

Встаю. Ступни белые и не шевелятся. Я их не чувствую и не могу пошевелить ими, но иду, шатаясь, по снегу, иногда падаю, снова поднимаюсь и иду, и это продолжается бесконечно, и потом я начинаю ползти. Переползаю через дорогу. Вниз по бетонным ступенькам, цепляясь за поручни. Соль попадает в раны на руках и коленях. Доползаю до телефона-автомата. Семь гудков. Восемь. Девять.
– Да, – говорит мой голос.
– Помоги, – говорю я. – Я на парковке на Монро-стрит. Тут ужасно холодно. Я у будки охранника. Приезжай и забери меня.
– Хорошо. Оставайся там. Мы сейчас будем.

Она осторожно берет руку Генри, которую тот молча протягивает, как будто она выиграла ее у него в покер.

Я с восхищением смотрю, как деловито Клэр ходит по кухне, как будто она Бетти Крокер, как будто она это делала долгие годы. Она справится без меня, думаю я, наблюдая за ней, но я знаю, что это не так. Смотрю, как Альба смешивает воду с пшеницей, и думаю о ней, десяти-, пятнадцати-, двадцатилетней. Но еще не конец. Я еще не выдохся. Я хочу быть здесь. Я хочу видеть их, хочу обнимать их, я хочу жить…
– Папа плачет…– шепчет Альба Клэр.
– Это потому, что приходится есть мою стряпню, – говорит ей Клэр и подмигивает мне, и я вынужден рассмеяться.

– Жаль, я не могу сейчас остановить время, – говорит он. Я пробегаю пальцами по его волосам. Они жестче и гуще, чем раньше, до того как поседели.
– Клэр.
– Генри.
– Пора…– Он останавливается.
– Что?
– Это… я…
– Господи. – Я сажусь на тахту, глядя на Генри. – Но… не надо. Просто… останься. – Я сильно сжимаю его руку.
– Это уже случилось. Постой, дай я сяду рядом с тобой.
Он вытаскивает себя из кресла и садится на тахту. Мы лежим на холодной ткани. Я дрожу в тонком платье. В доме смеются и танцуют. Генри обнимает меня, согревая.
– Почему ты мне не сказал? Зачем позволил мне пригласить всех этих людей? – Я не хочу сердиться, но ничего не могу поделать.
– Не хотел, чтобы ты была одна… после этого. И хотел со всеми попрощаться. Было здорово, последнее ура…
Мы лежим тихо какое-то время. Бесшумно падает снег.
– Сколько времени?
– Двенадцатый час. – Я смотрю на часы.
– О господи.
Генри берет с другого кресла одеяло и заворачивает нас в него. Поверить в это не могу. Я знала, что это будет скоро, что это должно случиться рано или поздно, но вот оно пришло, и мы лежим здесь и ждем…
– О, почему мы ничего не можем сделать! – шепчу я Генри в шею.
– Клэр…
Руки Генри обнимают меня. Я закрываю глаза.
– Останови это. Откажись. Измени это.
– О Клэр!
Голос у Генри тихий, я смотрю на него и вижу слезы, они сияют в отражающемся от снега свете. Кладу голову на плечо Генри. Он гладит мои волосы. Лежим так долго-долго. Генри потный. Прикладываю ладонь к его лицу – он горит как в лихорадке.
– Сколько времени?
– Почти полночь.
– Мне страшно.
Я обвиваю его руки своими, опутываю его ногами. Невозможно поверить, что Генри, такой крепкий, мой любовник, это настоящее тело, которое я держу, прижавшись изо всех сил, может исчезнуть.
– Поцелуй меня!
Я целую Генри, и вот я одна, под одеялом, на тахте, на холодном крыльце. Идет снег. Внутри смолкает музыка, и я слышу, как Гомес считает: «Десять! Девять! Восемь!», все присоединяются: «Семь! Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! С Новым годом!», хлопают пробки шампанского, все разом начинают говорить, кто-то кричит: «А где Генри и Клэр?» На улице пускают ракеты. Сжимаю голову руками и жду.

Небо пустое, я падаю в высокую траву («Только бы побыстрее»). Я стараюсь не шуметь, и, конечно, отдаленный звук заряжаемых ружей не имеет ко мне никакого отношения… Но нет: меня бросает на землю, я смотрю на свой живот, который разрывается, как гранат, суп из кишок и крови в чаше моего тела; совсем не больно («Такого не бывает»), и я просто смотрю на эту кубистскую версию своих внутренностей. («Кто-то бежит».) Единственное, что я хочу, это видеть Клэр, и я кричу ее имя («Клэр, Клэр!»)… И Клэр склоняется надо мною, она плачет, Альба шепчет: «Папочка…»
– Люблю…
– Генри…
– Всегда…
– Боже, боже…
– Мир достаточно…
– Нет!
– И время…
– Генри!

В гостиной очень тихо. Все смотрят на нас, замерев, остолбенев. Поет Билли Холидей, потом кто-то выключает проигрыватель, и наступает тишина. Сижу на полу, держу Генри. Альба склонилась над ним, шепчет ему в ухо, трясет его. Кожа Генри теплая, глаза открыты, смотрит мимо меня, он тяжелый в моих руках, такой тяжелый, бледная кожа разорвана, все внутри красное, разорванная плоть обрамляет тайный мир крови. Качаю Генри. В уголке рта у него кровь. Вытираю ее. Неподалеку взрываются хлопушки.

Смерть матери целиком поглотила моего отца. Каждая минута его жизни с тех пор была отмечена ее отсутствием, каждое его действие было плоским, потому что не было ее, чтобы вдохнуть в него жизнь. Матери бы это очень не понравилось. И когда я был молод, я не понимал этого, но теперь я знаю, как отсутствие означает присутствие, и оно как больной нерв, как темная птица. Если бы мне пришлось продолжать жить без тебя, я бы не смог, ты знаешь. Но мне хотелось бы видеть, как ты идешь свободная, волосы сияют на солнце. Я не видел это своими глазами, только в воображении, которое создает рисунки, которое всегда хотело нарисовать тебя, сияющую; надеюсь, что это видение будет правдивым.

«Wisconsin Death Trip» (1973) – знаменитая книга Майкла Леси из фотографий Чарльза ван Шейка и газетных материалов конца XIX в.; сюрреалистический кошмар, составленный исключительно из фактических материалов. В 1999 г. Джеймс Марш выпустил экранизацию.


постійне посилання
27.10.2016, 00:14
привіт, пост у смітничку :)
постійне посилання
26.10.2016, 14:46
Рэнди Пауш «Последняя лекция»

У меня возникла «техническая» проблема. Большую часть жизни я находился в прекрасной физической форме, но сейчас у меня десять опухолей в печени, и мне осталось жить всего несколько месяцев.


Я всегда очень трезво относился к себе, но понимал, что для лекции потребуется нечто большее, чем просто бравада. Я спросил себя: «Что я, именно я, могу предложить своим слушателям?» И тут, прямо в приемной, я неожиданно понял. Это снизошло на меня, как озарение! Каковы бы ни были мои достижения, все, что я любил, своими корнями уходило в те мечты и цели, которые я ставил перед собой в детстве... И, так или иначе, мне удалось воплотить почти все! Я понял, что моя уникальность заключалась в конкретности всех моих мечтаний — от почти невыполнимых до самых необычных. Именно это и определило сорок шесть прожитых мною лет. Я знал, что, несмотря на рак, могу считать себя счастливым человеком, потому что мне удалось реализовать эти мечты. И этим я, в большой степени, обязан тому, что меня учили выдающиеся люди. Если я смогу рассказать свою историю с той же страстью, какую испытывал в тот момент, моя лекция сможет помочь другим людям найти путь к реализации своих мечтаний. Со мной был ноутбук. Вдохновленный принятым решением, я тут же отправил электронное письмо организаторам лекций. «Прошу меня извинить за задержку, — писал я. — Назовите мою лекцию так: «Как исполнить мечты детства».


Самолет приземлился в Питтсбурге. В аэропорту меня встречал мой друг, Стив Сиболт. Он специально для этого прилетел из Сан-Франциско. Мы познакомились несколько лет назад, когда я работал в компании Electronic Arts. Я разрабатывал видеоигры, а Стив руководил компанией. Мы стали очень близки, почти как братья.


Я не надел костюм, не надел галстук. Я не собирался выходить перед этими людьми в традиционном профессорском твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Я предпочел читать лекцию в той одежде, которая более всего соответствовала моим детским мечтам. На первый взгляд я напоминал парня, который развозит пиццу по заказам. Но на самом деле логотип на моей рубашке был знаком отличия, потому что такой логотип носили те, кто работал в Walt Disney Imagineers, — художники, сценаристы и инженеры, создавшие великолепный парк развлечений. В 1995 году я полгода работал в этой компании. Это было лучшее время в моей жизни, когда исполнились все мои детские мечты. Вот почему я надел и овальный бейджик со своим именем. Его вручили мне, когда я работал на Диснея. Я собирался отдать дань уважения этому периоду жизни и лично Уолту Диснею, который когда-то сказал: «Если ты можешь мечтать, то можешь и воплотить свои мечты в жизнь».


Мои детские мечты:
1.Ощутить чувство невесомости
2.Поиграть в НФЛ
3.Написать статью во Всемирную энциклопедию
4.Стать капитаном Керком
5.Выиграть мягкую игрушку
6.Поработать в компании Диснея.


Деньги никогда не были для нас проблемой — скорее всего, потому, что мои родители никогда не стремились к достатку. Они были экономны до невозможности. Мы редко ужинали в ресторанах. В кино мы ходили раз-два в год. «Посмотри телевизор, — говорили мне родители. — Это бесплатно. Или еще лучше — пойди в библиотеку. Почитай книжку». Когда мне было два года, а моей сестре — четыре, мама повела нас в цирк. Когда мне исполнилось девять, я снова захотел в цирк. «Это тебе не нужно, — сказала мама. — Ты уже был в цирке». По современным меркам, подобное поведение может показаться жестоким, но на самом деле мое детство было волшебным. Я до сих пор считаю себя счастливчиком, которому повезло с родителями.


Очень важно, чтобы мечты были конкретными. Когда я учился в начальной школе, многие дети мечтали стать астронавтами. С самого раннего детства я знал, что мне нет дороги в НАСА. Я слышал, что людей с плохим зрением в астронавты не берут. И я с этим смирился. Я вовсе не собирался быть астронавтом. Мне просто хотелось летать.


Тренер Грэм натаскивал меня безжалостно. Одну тренировку я запомнил навсегда. «Ты все делаешь неправильно, Пауш! Вернись! Повтори еще раз!» Я изо всех сил старался сделать то, чего он от меня требовал. Но моих стараний было недостаточно. «Ты мне должен, Пауш! После тренировки будешь отжиматься». Когда я окончательно выбился из сил, ко мне подошел один из помощников тренера, чтобы немного подбодрить. «Тренер Грэм довольно суров к тебе, правда?» — сказал этот человек. Я с трудом выдавил из себя невнятное «да». «Это хорошо, — сказал мне помощник тренера. — Если ты поступаешь неправильно, а тебе никто не делает замечаний, это значит, что на тебя просто махнули рукой».


В наши дни много говорят о том, что детям нужно повышать самооценку. Но мы не можем дать детям самооценку; они должны выработать ее сами. Тренер Грэм с нами не нянчился. Самооценка? Он знал только один способ ее повышения. Нужно дать детям задание, с которым они не могут справиться. Они будут стараться изо всех сил. У них получится. И это повысит их самооценку. А дальше весь процесс следует повторять снова и снова.


Не могу сказать, что я прочел все слова в каждом томе Всемирной энциклопедии, но просмотрел их все. Меня увлекало то, как замечательно эти слова собраны вместе. Кто написал статью о бородавочнике? Как случилось такое, что редакторы Всемирной энциклопедии позвонили кому-то и сказали: «Вы знаете бородавочников лучше всех на свете. Не могли бы вы написать для нас статью?» А еще был том на букву «3». Кем был тот человек, который так много знает о зулусах, что сумел написать статью для энциклопедии? Может быть, он сам был зулусом?


Мне бы хотелось, чтобы все студенты-медики, изучающие онкологию, увидели то, что видел я. Я видел, как искусно доктор Вулф строит фразы, чтобы придать им позитивный оттенок. Когда мы спросили: «Сколько мне осталось до смерти?», он ответил: «Скорее всего три-шесть месяцев вы будете чувствовать себя вполне сносно». Его слова напомнили мне работу у Диснея. Спросите у работников Диснейленда, когда закрывается парк, и они ответят: «Парк открыт до восьми вечера».


Выходя из кабинета, я думал о том, что сказал Джей в аквапарке, спустившись с водяной горки: «Даже если завтрашние результаты будут плохими, я хочу, чтобы ты знала, как здорово быть живым, быть здесь, с тобой. Что бы нам завтра ни сказали, я не собираюсь умирать, узнав эти новости. Я не умру ни на следующий день, ни через день, ни еще через день. А сегодня мы провели прекрасный день. И я хочу, чтобы ты знала, насколько я рад». Я думал о своих словах и об улыбке Джей. И тогда я понял. Вот так мне и нужно провести остаток жизни.


Самая замечательная стена в моей жизни была высотой всего пять футов шесть дюймов. Она была прекрасной. Но она довела меня до слез, заставила полностью переоценить мою жизнь и позвонить отцу в беспомощной попытке справиться с ней. Этой стеной была Джей. Как я уже говорил, мне безумно нравилось преодолевать неприступные стены в жизни академической и профессиональной. Я не стал рассказывать слушателям о том, как ухаживал за женой, потому что это было связано со слишком сильными эмоциями. И все же те слова, что я произнес со сцены, полностью соответствовали раннему этапу наших с Джей отношений: «...Неприступные стены могут остановить только тех, кто не мечтает о чем-либо изо всех сил. Они для того, чтобы останавливать других людей».


Не забывайте о свободном времени. Если вы читаете электронную почту или проверяете свой автоответчик, то это уже не отпуск. Когда мы с Джей отправились в медовый месяц, то сразу решили провести его наедине. Но мой начальник настаивал, чтобы я оставил свои координаты на случай, если кому-то нужно будет со мной связаться. Поэтому я оставил на автоответчике такое сообщение: «Привет, это Рэнди. Я не женился до тридцати девяти лет, поэтому теперь мы с моей женой решили провести месяц вдвоем. Я надеюсь, вас это не огорчает, но вот моего начальника даже очень. Конечно, до меня можно дозвониться». После этих слов я перечислил имена родителей Джей и назвал город, где они живут. «Если вы позвоните в справочную, вам дадут их номер. А потом, если вы убедите моих тестя и тещу в том, что у вас действительно срочное дело, ради которого стоит, прервать медовый месяц их единственной дочери, они дадут вам наш номер». Нам так никто и не позвонил.


Я понимаю, что на лунную программу были потрачены миллиарды долларов. Эти деньги можно было направить на борьбу с бедностью и голодом. Но я же ученый, и я считаю вдохновение важнейшим средством на пути добра. Когда вы тратите деньги на борьбу с бедностью, это прекрасно. Но очень часто ваша работа затрагивает лишь отдельных людей или страны. Высадка же на Луну вдохновила все человечество. В людях проснулся огромный потенциал, который поможет решить самые серьезные проблемы нашей планеты. Позвольте себе мечтать. Научите мечтать своих детей. Не мешайте им мечтать, даже если из-за этого они лягут спать позже, чем следует.


Однажды он сказал мне, что паралитикам очень тяжело переносить перепады температуры, потому что они не могут дрожать.


Старайтесь сделать общение оптимальным. Убедитесь, что никому из вас не холодно, никто не устал и не голоден. Если есть возможность, встречайтесь за обедом. Еда всегда смягчает атмосферу. Вот почему в Голливуде все важные вопросы решаются «за ланчем». Дайте высказаться всем. Не заканчивайте предложений за другого человека. Не думайте, что ваша идея станет более яркой, если вы будете говорить громче или быстрее.ша идея станет более яркой, если вы будете говорить громче или быстрее.


Формулируйте альтернативы в виде вопросов. Вместо того чтобы говорить: «Я считаю, что мы должны сделать А, а не В», скажите то же самое иначе: «Что, если нам сделать А вместо В?» Это позволит людям высказывать свою точку зрения, а не защищать отвергнутый вариант.


Работая в университете, я занимался обзором научной прессы. Кроме того, мне приходилось просить других профессоров читать научные статьи и составлять по ним обзоры. Это довольно скучная работа. Мне пришла в голову отличная идея. Вместе с каждой статьей я стал отправлять коробку шоколадок. «Спасибо, что согласились составить обзор, — писал я. — В знак признательности отправляю Вам эти шоколадки. Только съешьте их уже после того, как составите обзор». Получив такую записку, люди улыбались. И мне не приходилось перезванивать им и напоминать о работе. У них на столе стояла коробка шоколада. Они помнили, что им нужно делать. Конечно, иногда мне приходилось отправлять электронные письма с напоминаниями. Но в этом случае мне было достаточно ограничиться намеком: «Вы еще не съели шоколад?» Коробка конфет стала отличным средством общения. Это приятная и сладкая награда за хорошо сделанную работу.


Я всегда восхищался предусмотрительными людьми. В колледже со мной учился некий Норман Мейровиц. Однажды он проводил презентацию. Лампочка в проекторе перегрелась и лопнула. В аудитории поднялся шум. Новую лампочку могли принести только через десять минут. «Все в порядке, — объявил Норм. — Вам не о чем беспокоиться». Мы наблюдали, как он подошел к своему рюкзаку и вытащил оттуда что-то. Норман Мейровиц пришел на презентацию с запасной лампой для проектора. Ну кто из нас додумался бы до такого? Наш профессор Энди ван Дам сидел рядом со мной. Он наклонился ко мне и сказал: «Этот парень добьется успеха». Он был прав. Норман стал руководителем крупной фирмы Macromedia Inc.


В любом случае, каким бы ни был цвет, я люблю мелки. На последней лекции я использовал несколько сотен мелков. Я хотел, чтобы каждый мой слушатель взял с собой по мелку. Но в спешке и суете я забыл поставить людей с мелками у дверей. Очень жаль. Мой план был таков. Когда я начал бы говорить о детских мечтах, то попросил бы всех закрыть глаза и потереть мелки в пальцах — чтобы ощутить их фактуру, обертку, воск. А потом я бы попросил поднести мелки к носу и сделать глубокий вдох. Запах мела всегда возвращает нас в детство, правда? Однажды я видел, как мой коллега проделал такой эксперимент с группой людей, и это вдохновило меня. С того времени я стал носить мелок в кармане рубашки. Когда мне нужно вернуться в прошлое, я просто подношу его к носу и оказываюсь в детстве. Я все еще предпочитаю черный и белый мелки, но это же я. Любой цвет обладает той же силой. Вдохните запах мела. И вы поймете.


Хорошо известно, что у сегодняшней молодежи сильно завышена самооценка. В университетских аудиториях я сталкиваюсь с этим постоянно. Многие выпускники пребывают в твердом убеждении, что немедленно будут приняты на работу, поскольку их интеллект не вызывает сомнений. А перспектива начать карьеру с самого низа повергает всех в глубочайшее уныние. Своим студентам я советую: «Если вам удастся найти работу на почте, вы должны быть счастливы. А оказавшись на почте, вы должны сделать вот что — стать первоклассным сортировщиком корреспонденции!» Никому не хочется слышать оправданий типа: «Я неважно сортирую почту, потому что эта работа меня недостойна». Нет такой работы, которая была бы тебя недостойна. И если ты не можешь (или не хочешь) сортировать письма, то где доказательства, что ты сможешь делать что-то другое.


Мне написал сорокалетний мужчина, страдающий тяжелым заболеванием сердца. Он рассказал о Кришнамурти. Этот духовный лидер Индии умер в 1986 году. Однажды у Кришнамурти спросили, что можно сказать другу, который скоро умрет. Он ответил: «Скажи своему другу, что вместе с ним умрет часть тебя. И эта часть отправится с ним. Куда бы он ни пошел, ты пойдешь вместе с ним. Он не будет одинок». В своем письме этот мужчина написал: «Я знаю, что вы не одиноки».


Для начала мы оба припомнили замечательный совет, который постоянно слышим в самолетах: «Сначала наденьте кислородную маску на себя, а потом помогайте другим». Джей настолько бескорыстна, что зачастую забывает о себе. Когда нам плохо — физически или эмоционально, — мы уже не можем помочь другим людям, даже маленьким детям. Поэтому нет ничего плохого или эгоистичного в том, чтобы посвятить какое-то время себе, отдохнуть, подзарядить свои батарейки.


постійне посилання
14.09.2016, 09:01

постійне посилання
19.06.2016, 09:33

постійне посилання
15.06.2016, 20:32
яке то щастя, знаєш, просто йти
коли лимонним світлом в'ється ранок
і ти не залишаєш на останок
комусь прощальні і сумні листи

яка свобода - просто йти самій
з вчорашньою росою у волоссі
по мокрому асфальті просто в осінь
а потім в небо з мосту по прямій

в дорожніх черевиках чи без них
із рюкзаком за спиною чи просто
усе в житті заплутано й непросто
якщо ти встати і піти не встиг

яка то радість, чуєш, не знайти
саму себе якось у себе в ліжку
тепло доріг, свободи вперемішку
яке то щастя, знаєш, просто йти

постійне посилання
04.06.2016, 14:52
Очки упали на бетонный пол
Казалось вовсе мир слетел с катушек
Мальчишка в ранце в школу носит ствол
Не требует у мамочки игрушек
Мальчишка в ранце в школу носит ствол

Очки упали на бетонный пол
Мальчишка знает что такое ширка
Дедуля покупает валидол
Мальчишка в ярости разбил свинью-копилку
Дедуля покупает валидол

Очки упали на бетонный пол
В копилке мало денег оказалось
Мальчишка в ломке заряжает ствол
Дедуля у кассирши вызвал жалость
Мальчишка в ломке заряжает ствол

Очки упали на бетонный пол
Мальчишка со стволом вбежал в аптеку
Дедуля вспомнил все: родную реку, как покупал продукты по билету, своей потресканной гитары деку, как ставил в двоечке "Машины времени" кассету, дедуля вспомнил сына, ипотеку..
Мальчишка со стволом вбежал в аптеку

Очки упали на бетонный пол
Кассирша вскрикнула, посыпались монеты
Мальчишка видит - в кассе денег нету
Дедуля понял, что конец сюжету
Мальчишка видит - в кассе денег нету

Очки упали на бетонный пол
Дедуля отдал пенсию, газету, очки, ремень и даже валидол
Дедуля отдал душу и за это мальчишку повязали
Больше нету свободы, времени, патронов в пистолете
Очки разбились о бетонный пол.


05.02.2014
Квятковская Анастасия

постійне посилання
15.05.2016, 11:23
«Мотоциклы Ява 250, 350. Руководство по ремонту».


Уход за мотоциклом "Ява" прост и не занимает много времени.

Рекомендуется почаще вынимать сетку воздухофильтра, промывать ее в бензине и пропитывать вязким маслом, например МС, МК или нигролом. Периодичность этой работы определяется водителем в зависимости от условий эксплуатации мотоцикла. При эксплуатации мотоцикла только по асфальтированным дорогам достаточно промывать и смазывать сетку фильтра один-два раза и неделю. При езде по очень пыльным дорогам это надо производить ежедневно. Следует помнить о том, что сильно загрязненный контактно-масляный воздухофильтр и особенно бумажный микрофильтр нарушают регулировку карбюратора, смесь становится переобогащенной, двигатель дымит и плохо "тянет", расход горючего возрастает.


Геометрические параметры главного жиклера, установленного в карбюраторе заводом-изготовителем, обеспечивают так называемую экономичную регулировку карбюратора, при которой удается получить оптимальное сочетание расходных и динамических характеристик двигателя. Как правило, эта регулировка у мотоциклов "Ява" несколько смещена в сторону обеднения смеси, так что в процессе эксплуатации мотоцикла не следует увлекаться ездой на полном дросселе, иначе может произойти перегрев двигателя и заклинивание поршня, тем более, что на последней четверти хода дросселя прирост скорости движения малоощутим.


Окончательная форма глушителя и его перегородок (акустических элементов) подбирается после многочисленных лабораторных и дорожных испытаний. Почти всякое изменение подобранных элементов, в том числе и засорение системы выпуска нагаром, вызывает либо уменьшение мощности двигателя, либо увеличение расхода топлива, либо возрастание шума выхода отработавших газов или комбинацию из вышеперечисленных недостатков в работе системы выпуска.


Единственно допустимая переделка системы выпуска мотоциклов "Ява" заключается в укорочении (отрезанием внутреннего конца) трубок акустического фильтра до 110 мм. Это дает некоторое увеличение мощности двигателя при работе на малых оборотах коленчатого вала. Однако при этом увеличивается звук выхлопа, поэтому такая переделка системы выпуска возможна лишь в сельской местности, где она является даже целесообразной, так как мотоцикл там эксплуатируется но плохим дорогам на малых и средних скоростях движения. Удаление всей трубки акустического фильтра, кроме чрезмерного повышения шума выхлопа, вызывает увеличение расхода топлива.


Нельзя стучать по торцу трубки при ее установке в корпус глушителя, так как от ударов стенки трубки сминаются. Если трубка вставляется очень туго, нужно спилить напильником на трубке места, которые затрудняют ее установку в перегородки корпуса.


Считается, что аккумуляторная батарея в результате саморазряда теряет в день примерно 1% емкости, следовательно, через 90 дней хранения она будет иметь около 10% первоначальной емкости. Исходя из вышеизложенного, минимально один раз в три месяца батарею нужно разрядить лампочкой 5 Вт 6В до напряжения 5,3 В (на элементах 1,75 В) и снова полностью зарядить ее током 0,7 А.


Реле-регулятор мотоциклов "Ява" описываемых моделей имеет досаднейший недостаток, отражающийся на его работе: он установлен в таком месте, где может подвергаться механическим повреждениям во время снятия и установки статора генератора, при небрежных манипуляциях с правой крышкой картера двигателя и при других операциях, когда генератор, а вместе с ним и реле-регулятор не закрыты крышкой картера.


Следует отметить, что в затрудненном пуске двигателя никогда не бывает виноват аккумулятор. Если даже слабо горят (но не гаснут) контрольные лампочки в спидометре, мотоцикл всегда можно завести педалью пускового механизма. В случае полного отказа аккумуляторной батареи можно завести двигатель мотоцикла "с хода".


Эксплуатация мотоциклов с большими скоростями и с большой нагрузкой характерна для дальних туристских пробегов. Туристам не следует бояться чрезмерного образования нагара в поездке, хотя мотоцикл часто заправляют не всегда хорошими по чистоте и качеству нефтепродуктами.


Стуки и шумы в кривошипно-шатунном механизме двигателя.
Стуки от детонации рабочей смеси.
При нормальном сгорании рабочей смеси скорость горения при этом достигает 20—40 м/с, давление образующихся газов повышается сравнительно постепенно. При детонации ударная волна вызывает вибрацию цилиндра, поршня и других деталей кривошипно-шатунного механизма, которые издают звонкие металлические стуки, особенно отчетливо прослушивающиеся в верхней части цилиндра. Процесс сильной детонации сопровождается резким падением мощности двигателя. Возникновение детонации возможно на любой стадии эксплуатации мотоцикла, в том числе и в период обкатки. Если детонационные стуки возникают только при резком разгоне мотоцикла (при резком открытии дросселя) или при перегрузке двигателя, например во время подъема в гору на высокой передаче, и прекращаются при движении мотоцикла с установившейся скоростью или при переходе на соответствующую режиму движения передачу, это можно считать допустимым, хотя и нежелательным явлением. Если же детонационные стуки возникают во время движения мотоцикла с установившейся скоростью, то надо искать причину, их вызвавшую, так как детонация — явление ненормальное и вредное для двигателя. Основные причины, вызывающие детонацию, следующие:
1) несоответствие сорта топлива степени сжатия данного двигателя;
2) перегрев двигателя, например при длительном движении с максимальной скоростью при плохо отрегулированном карбюраторе или при езде на продолжительных подъемах с тяжело нагруженной коляской на несоответствующей передаче.


Особенно внимательно следует следить за состоянием цепной передачи закрытой защитным кожухом. На мотоциклах, не оснащенных защитным кожухом, "обрыв" или соскакивание цепи — это чаще всего только непредвиденная остановка и потерянное время, затраченное на ремонт старой или установку новой цепи. При наличии защитного кожуха "обрыв" цепи — это уже аварийная ситуация, так как соскочившая или разъединившаяся цепь, как правило, заклинивается между звездочкой и кожухом, что приводит к его разрыву или заклиниванию заднего колеса. Разорванный цепь кожух может своими острыми кромками поранить ноги пассажира и разрезать покрышку и камеру заднего колеса. Если заклинивание заднего колеса или разрыв покрышки происходит на большой скорости, то неминуем занос, который может привести к падению или столкновению со встречным транспортом.


Кроме обрыва или соскакивания цепи одной из причин, могущей создать аварийную ситуацию, является разъединение половин кожуха цени из-за нарушения крепления. Как известно, половины кожуха скреплены болтом и гайкой М6, зафиксированной при помощи шплинта. Однако многие мотоциклисты после разъединения половин кожуха для смены или смазки цепи при установке половин кожуха на место пренебрегают шплинтованием. Эта небрежность, как правило, кончается весьма пагубно, так как вибрации кожуха, сообщаемые ему задним колесом, нарушают крепление половин. Незафиксированная шплинтом гайка отвинчивается, что приводит к разъединению половин кожуха во время движения. В результате этого нижняя половина, подхваченная цепью, затягивается на зубья ведомой звездочки, что вызывает блокировку заднего колеса со всеми вытекающими отсюда последствиями.


Окончательно смонтировав покрышку на обод, накачать камеру до давления, несколько превышающего нормальное, затянуть гайку до вентиля, затем выпустить весь воздух из камеры и вновь накачать до нормального давления. Это нужно сделать для того, чтобы камера хорошо (без складок) расположилась внутри покрышки, а покрышка заняла свое место на ободе колеса.


Необходимо следить за состоянием наружных оболочек тросов. Участки оболочек, касающиеся деталей мотоцикла, необходимо дополнительно обматывать изоляционной лентой, тем самым предохранения их от протирания. Поврежденную наружную оболочку троса можно восстановить, надев на оголенный участок хлорвиниловую трубку или обмотав его изоляционной лентой.


На этих моделях мотоциклов "Ява" шкала спидометра не оборудована подсветом, что создает известные неудобства при езде в темное время суток. Этот недостаток легко устраним. Патрон для лампы можно приобрести или изготовить по аналогии с патронами контрольных ламп. Держатель патрона лампы изготавливается из жести и устанавливается на кронштейне, крепящем спидометр к корпусу фары. Клемму патрона нужно соединить куском монтажного провода с клеммой 58 центрального переключателя. Никакого дополнительного устройства для включения подсвета шкалы не требуется, гак как лампа будет включаться одновременно с любыми осветительными приборами мотоцикла.


В процессе эксплуатации все узлы мотоцикла изнашиваются и наступает время их ремонта. В условиях индивидуальной эксплуатации наиболее целесообразным и рациональным способом ремонта изношенных узлов в агрегатах мотоцикла является их замена новыми узлами или замена в трущейся паре одной детали, подвергнувшейся большему износу. Когда менять и что менять и первую очередь, что приобретать из запасных частей? Эти вопросы всегда волнуют начинающих мотоциклистов. Нижеприведенные рекомендации о сроках смены деталей являются более реальными, чем цифры, обозначающие пробег мотоцикла, так как пробег еще не показатель износа деталей. Отклонения от среднего километража могут быть чуть ли не в два раза в ту или другую сторону.



постійне посилання
14.04.2016, 22:38
Jon Krakauer «Into the Wild»

Please return all mail I receive to the sender. It might be a very long time before I return South. If this adventure proves fatal and you don’t ever hear from me again I want you to know you ‘re a great man. I now walk into the wild. Alex.

I wanted movement and not a calm course of existence. I wanted excitement and danger and the chance to sacrifice myself for my love. I felt in myself a superabundance of energy which found no outlet in our quiet life.
Leo Tolstoy, “Family Happiness” passage highlighted in one of the books found with Chris McCandless’s remains

McCandless spent the next six weeks on the move across the Southwest, traveling as far east as Houston and as far west as the Pacific coast. To avoid being rolled by the unsavory characters who rule the streets and freeway overpasses where he slept, he learned to bury what money he had before entering a city, then recover it on the way out of town. On February 3, according to his journal, McCandless went to Los Angeles “to get a ID and a job but feels extremely uncomfortable in society now and must return to road immediately.”

I’d like to repeat the advice I gave you before, in that I think you really should make a radical change in your lifestyle and begin to boldly do things which you may previously never have thought of doing, or been too hesitant to attempt. So many people live within unhappy circumstances and yet will not take the initiative to change their situation because they are conditioned to a life of security, conformity, and conservatism, all of which may appear to give one peace of mind, but in reality nothing is more damaging to the adventurous spirit within a man than a secure future. The very basic core of a man’s living spirit is his passion for adventure. The joy of life comes from our encounters with new experiences, and hence there is no greater joy than to have an endlessly changing horizon, for each day to have a new and different sun.

Then, on a brisk September morning, deliverance seemed to be at hand. McCunn was stalking ducks with what remained of his ammunition when the stillness was rocked by the buzz of an airplane, which soon appeared overhead. The pilot, spotting the camp, circled twice at a low altitude for a closer look. McCunn waved wildly with a fluorescent-orange sleeping-bag cover. The aircraft was equipped with wheels rather than floats and thus couldn’t land, but McCunn was certain he’d been seen and had no doubt the pilot would summon a floatplane to return for him. He was so sure of this he recorded in the journal that “I stopped waving after the first pass. I then got busy packing things up and getting ready to break camp.”

But no airplane arrived that day, or the next day, or the next. Eventually, McCunn looked on the back of his hunting license and understood why. Printed on the little square of paper were drawings of emergency hand signals for communicating with aircraft from the ground. “I recall raising my right hand, shoulder high and shaking my fist on the plane’s second pass,” McCunn wrote. “It was a little cheer-like when your team scored a touchdown or something.” Unfortunately, as he learned too late, raising a single arm is the universally recognized signal for “all OK; assistance not necessary.” The signal for “SOS; send immediate help,” is two upraised arms. “That’s probably why after they flew somewhat away they returned for one more pass and on that one I gave no signal at all (in fact I may have even turned my back to the plane as it passed),” McCunn mused philosophically. “They probably blew me off as a weirdo.”

A lot of us are like that-I’m like that, Ed Abbey was like that, and it sounds like this McCandless kid was like that: We like companionship, see, but we can’t stand to be around people for very long. So we go get ourselves lost, come back for a while, then get the hell out again. And that’s what Everett was doing. “Everett was strange,” Sleight concedes. “Kind of different. But him and McCandless, at least they tried to follow their dream. That’s what was great about them. They tried. Not many do.”

On weekends, when his high school pals were attending “keg-gers” and trying to sneak into Georgetown bars, McCandless would wander the seedier quarters of Washington, chatting with prostitutes and homeless people, buying them meals, earnestly suggesting ways they might improve their lives.

Rather than love, than money, than fame, give me truth. I sat at a table where were rich food and wine in abundance, an obsequious attendance, but sincerity and truth were not; and I went away hungry from the inhospitable board. The hospitality was as cold as the ices.

Henry David Thoreau, "Walden, or Life in the Woods" passage highlighted in one of the books found with Chris McCandless’s remains. At the top of the page, the word “truth” had been written in large block letters in McCandless’s hand.

The summer after his freshman year of college, Chris returned to Annandale and worked for his parents’ company, developing computer software. “The program he wrote for us that summer was flawless,” says Walt. “We still use it today and have sold copies of the program to many clients. But when I asked Chris to show me how he wrote it, to explain why it worked the way it did, he refused. ‘All you need to know is that it works,’ he said. ‘You don’t need to know how or why.’

Less than twenty-four hours after landing in Fairbanks, Carine and Sam flew on to Anchorage, where Chris’s body had been cremated following the autopsy at the Scientific Crime Detection Laboratory. The mortuary delivered Chris’s ashes to their hotel in a plastic box. “I was surprised how big the box was,” Carine says. “His name was printed wrong. The label said Christopher r. MCCANDLESS. His middle initial is really J. It ticked me off that they didn’t get it right. I was mad. Then I thought, ‘Chris wouldn’t care. He’d think it was funny.’“

In 1977, while brooding on a Colorado barstool, picking unhappily at my existential scabs, I got it into my head to climb a mountain called the Devils Thumb. An intrusion of diorite sculpted by ancient glaciers into a peak of immense and spectacular proportions, the Thumb is especially imposing from the north: Its great north wall, which had never been climbed, rises sheer and clean for six thousand feet from the glacier at its base, twice the height of Yosemite’s El Capitan.

All that held me to the mountainside, all that held me to the world, were two thin spikes of chrome molybdenum stuck half an inch into a smear of frozen water, yet the higher I climbed, the more comfortable I became. Early on a difficult climb, especially a difficult solo climb, you constantly feel the abyss pulling at your back. To resist takes a tremendous conscious effort; you don’t dare let your guard down for an instant. The siren song of the void puts you on edge; it makes your movements tentative, clumsy, herky-jerky. But as the climb goes on, you grow accustomed to the exposure, you get used to rubbing shoulders with doom, you come to believe in the reliability of your hands and feet and head. You learn to trust your self-control.

The evening sky was cold and cloudless. I could see all the way to tidewater and beyond. At dusk I watched, transfixed, as the lights of Petersburg blinked on in the west. The closest thing I’d had to human contact since the airdrop, the distant lights triggered a flood of emotion that caught me off guard. I imagined people watching baseball on television, eating fried chicken in brightly lit kitchens, drinking beer, making love. When I lay down to sleep, I was overcome by a wrenching loneliness. I’d never felt so alone, ever.

Moreover, as the ground thawed, his route turned into a gauntlet of boggy muskeg and impenetrable alder, and McCandless belatedly came to appreciate one of the fundamental (if counterintuitive) axioms of the North: winter, not summer, is the preferred season for traveling overland through the bush.

On July 2, McCandless finished reading Tolstoys “Family Happiness,” having marked several passages that moved him: He was right in saying that the only certain happiness in life is to live for others… I have lived through much, and now I think I have found what is needed for happiness. A quiet secluded life in the country, with the possibility of being useful to people to whom it is easy to do good, and who are not accustomed to have it done to them; then work which one hopes may be of some use; then rest, nature, books, music, love for one’s neighbor-such is my idea of happiness. And then, on top of all that, you for a mate, and children, perhaps-what more can the heart of a man desire?

Andy Horowitz, one of McCandless’s friends on the Woodson High cross-country team, had mused that Chris “was born into the wrong century. He was looking for more adventure and freedom than today’s society gives people.” In coming to Alaska, McCandless yearned to wander uncharted country, to find a blank spot on the map. In 1992, however, there were no more blank spots on the map-not in Alaska, not anywhere. But Chris, with his idiosyncratic logic, came up with an elegant solution to this dilemma: He simply got rid of the map. In his own mind, if nowhere else, the terra would thereby remain incognita.

“DAY 100! MADE IT!” he noted jubilantly on August 5, proud of achieving such a significant milestone, “BUT IN WEAKEST CONDITION OF LIFE. DEATH LOOMS AS SERIOUS THREAT. TOO WEAK TO WALK OUT, HAVE LITERALLY BECOME TRAPPED IN THE WILD.-NO GAME.”

On the other side of the page, which was blank, McCandless penned a brief adios: “I HAVE HAD A HAPPY LIFE AND THANK THE LORD. GOODBYE AND MAY GOD BLESS ALL!” Then he crawled into the sleeping bag his mother had sewn for him and slipped into unconsciousness. He probably died on August 18, 112 days after he’d walked into the wild, 19 days before six Alaskans would happen across the bus and discover his body inside.


постійне посилання
24.02.2016, 23:11