Смітник

«Офіційні продажі iPhone X в Україні стартують 8 грудня, а ціна смартфона становитиме майже 12 мінімальних зарплат»

постійне посилання
17.11.2017, 14:08
Олівер Сакс «Чоловік, який сплутав дружину з капелюхом»

— Що ви бачите? — запитав я пацієнта, витягуючи першу картинку.
— Куб, звичайно.
— А зараз? — запитав я, простягаючи наступну. Він попросив оглянути його ближче — і швидко впорався з завданням:
— Це, звісно, дванадцятигранник. Та й на інші не варто витрачати часу — з двадцятигранником я також упораюся.
Вочевидь, геометричні форми не становили для нього жодних труднощів. А як щодо облич? Я дістав колоду карт. Він легко розпізнав кожну з них, включно з валетами, дамами, королями і джокерами. Щоправда, карти — це лише стилізовані зображення, і неможливо було визначити, що саме він бачив — обличчя чи просто шаблонні картинки. Тоді я вирішив показати йому збірку карикатур, котру також прихопив у своєму портфелі. Із цим завданням він також упорався переважно добре. Сигара Черчілля, ніс Шнобеля — щойно він виділяв ключову деталь, як негайно впізнавав обличчя. Але знов-таки, карикатури формальні й схематичні. Залишалося перевірити, як він упорається зі справжніми, реалістично зображеними обличчями. Я ввімкнув телевізор без звуку й відшукав на одному з каналів старий фільм із Бетті Дейвіс. На екрані саме розгорталася любовна сцена. Акторку доктор П. не впізнавав (хоча він міг і не знати про її існування). Та ще більше вражало те, що він зовсім не вловлював, як змінювалися вирази облич акторки та її партнера. І це під час бурхливої сцени, в якій герої переходили від палкої млості до запаморочливих пристрастей, від подиву, огиди й гніву — до примирення у ніжних обіймах. Доктор П. не міг вловити жодного з цих почуттів. Він був навіть не певен, чи розуміє, що відбувається і хто є хто, не розрізняв, де чоловік, а де жінка. Він коментував побачене так, наче щойно впав з Марса. Я припустив, що труднощі професора могли бути пов’язані з химерністю кіношного голлівудського світу. А чи впізнав би він знайомі обличчя зі свого власного життя? Стіни помешкання прикрашали фотографії його родичів, колег, учнів та самого доктора П. Я зібрав знімки у стіс і, відчуваючи занепокоєння, почав їх показувати. Те, що здавалося кумедним під час перегляду фільму, виявилося трагічним, коли мова пішла про реальне життя. Насправді він не впізнавав фактично нікого — ані родичів, ані учнів чи колег — навіть себе самого. Хіба що Ейнштейна він упізнав за притаманними рисами — вусами і зачіскою. Так само йому вдалося відгадати ще кількох осіб.
— Ага, це Пол! — вигукнув П., поглянувши на знімок брата. — Квадратна щелепа, великі зуби — я би його де завгодно впізнав!
Та чи впізнавав він саме Пола — чи, може, бачив лише одну-дві риси, що підказали йому, кому вони належать? Відсутність особливих прикмет залишала його цілковито розгубленим. Але його підводили не просто проблеми пізнавальної активності, гнозису, — щось абсолютно хибне було в його підході до сприйняття дійсності. Адже розглядав він ці світлини — навіть ті, де були зображені його найближчі люди, — так, наче складав абстрактні пазли чи розв’язував тести. Жодне з облич не видавалось йому знайомим, нікого з них він не сприймав як «його» чи «її», розрізняючи лише групи розрізнених рис, як «щось». Тож за його формальним гнозисом не залишалось нічого особистісного. Це й породжувало його сліпу байдужість до виразів облич. Ми звикли бачити, як крізь обличчя проглядають персональні риси людини, розпізнавати в особі — особистість. Але для доктора П. персон у такому розумінні не існувало, за обличчями він не бачив ані зовнішніх, ані внутрішніх персональних ознак. Дорогою я купив у квіткарки розкішну червону троянду до своєї бутоньєрки. Тепер я витягнув її і передав йому. Він узяв троянду, як бере зразки ботанік чи лікар-морфолог, а не як людина, котрій дали квітку.
— Близько п’ятнадцяти сантиметрів завдовжки, — прокоментував він. — Звивиста червона форма з зеленим лінійним придатком.
— Гаразд, — сказав я підбадьорливо, — і як ви гадаєте, що це, докторе П.?
— Важко одразу сказати... — зніяковів він. — Цьому об’єкту бракує простих симетрій, як у правильних багатогранників, хоча, можливо, його симетрія — вищого порядку... Я думаю, що, можливо, це якась рослина чи квітка.
— Можливо? — запитав я.
— Так, можливо, — підтвердив


Наостанок я провів ще один експеримент. Надходила весна, холод іще не відступав, і я прийшов у пальті й рукавичках, скинувши їх при вході на диван.
— А що вам нагадує ось це? — я тримав перед ним одну зі своїх рукавичок.
— Дозвольте поглянути, — попросив він і, взявши у мене рукавичку, став вивчати її таким же чином, як раніше геометричні фігури. — Безперервна поверхня, — заявив він нарешті, — згорнута на себе. І начебто тут, — він завагався, — так би мовити, випинають... п’ять відгалужень.
— Так, — підтвердив я обережно. — Ви дали опис. А тепер скажіть, що ж це таке.
— Це якийсь мішечок?
— Правильно, — сказав я, — і що ж туди вміщається?
— Туди вміщається будь-який вміст! — розсміявся доктор П. — Варіантів багато. Це може бути, скажімо, гаманець для монет п’яти різних розмірів. Або ж це...
Я перервав цю маячню:
— І що, ви ніколи цього не бачили? А вам не здається, що туди може вміститись якась частина вашого тіла?
Його обличчя не осяяв анінайменший вогник упізнавання. Жодна дитина не спромоглася б побачити й описати «безперервну, згорнуту на себе поверхню», та навіть малюк миттєво зрозумів би, що це рукавичка, згадавши, що її надягають на руку. Та докторові П. цього не вдавалося — він не бачив у рукавичці нічого знайомого. Його погляд губився серед неживих абстракцій. Для нього й справді вже не існувало видимої дійсності, він і себе фактично втрачав як людину, здатну до візуального сприйняття світу. Він міг говорити про що завгодно, але на власні очі не бачив нічого.


Під час розмови мою увагу привернули картини на стінах їхнього помешкання.
— О, так, — сказала місіс П., — він завжди мав талант не лише до співу, а й до живопису. Академія щороку влаштовує його виставки.
Зацікавлено походжаючи перед ними, я помітив, що картини висіли у хронологічному порядку. Усі реалістичні й натуралістичні роботи, що випромінювали живий настрій і відрізнялися тонким опрацюванням певних деталей, належали до раннього періоду творчості доктора П. Та з роками з них стали поступово зникати життєвість і конкретність, а натомість з’явились абстрактні та навіть геометричні й кубістичні мотиви. Зрештою, в останніх роботах, схоже, зникав будь-який сенс (принаймні для мене), і залишались суцільні хаотичні лінії та плями фарби. Я поділився своїми спостереженнями з місіс П.
— Ах, ну чому ви, лікарі, такі жахливо приземлені? — вигукнула жінка. — Невже ви не бачите художнього розвитку в тому, як він поступово відходив від реалізму ранніх років і зростав до рівня абстрактного мистецтва?
«О ні, це дещо зовсім інше», — відповів я подумки (та стримався перед бідною місіс П.). Він справді перейшов від реалізму до безпредметного мистецтва, абстракції. Та цим процесом рухав не художник, а його патологія, що розвивалася далі й далі, до глибокої зорової агнозії, що руйнувала будь-яку здатність до образного уявлення й переживання конкретної, чуттєвої реальності. Ця домашня колекція робіт доктора П. насправді експонувала його трагічну патологію, а відтак ставала надбанням неврології, а не мистецтва.


Пацієнтом Макре і Тролла був 32-річний чоловік. Після важкої автокатастрофи він три тижні пролежав без свідомості, а повернувшись до тями, «...поскаржився на дивну проблему — нездатність упізнавати людей, навіть обличчя власної дружини й дітей». Жодна людина не здавалася йому знайомою, окрім трьох співробітників, котрих він міг візуально розпізнати: один мав нервовий тик ока, в іншого на щоці виділялася велика родимка, ну а третій був «таким худим і довгим, що його ні з ким не переплутаєш». За висновками Макре і Тролла, кожного з цих трьох «легко було розпізнавати за єдиною помітною ознакою». Решту людей цьому пацієнтові (як і доктору П.) вдавалося розпізнавати лише за голосами. Навіть перед дзеркалом чоловік насилу впізнавав себе у власному відображенні. «На початковій стадії одужання він часто запитував, особливо під час гоління, чи справді з дзеркала на нього дивиться його власне обличчя, — пишуть Макре і Тролл. — І навіть розуміючи, що присутність когось іншого була фізично неможливою, усе ж він часом корчив міни й висовував язика, «просто для певності». Ретельно вивчивши у дзеркалі своє обличчя, він поступово навчився його впізнавати, але «не за долі секунди», як раніше, а лише за зачіскою й контурами обличчя, а ще за двома маленькими родимкам на лівій щоці». Загалом йому не вдавалось упізнавати жодних об’єктів з першого погляду, тож доводилося помічати кілька виразних рис — це давало йому можливість робити припущення, хоча іноді його здогадки виявлялися цілковито безглуздими. Найбільших труднощів, як зауважують автори, йому завдавало впізнавання живих істот.


Лише після втрати пам’яті, навіть незначної і поступової, нам вдається усвідомити, що саме вона і становить наше буття. Без пам’яті життя припиняє бути життям... Саме на ній усе тримається, обґрунтовується, вона дає нам змогу відчувати і навіть діяти. Позбавлені пам’яті, ми перетворюємося на порожнечу... (Мені ж залишається тільки чекати на остаточну амнезію, що цілковито поглине усе моє життя, як свого часу це сталося з моєю матір’ю...) Луїс Бунюель


Ці роздуми одразу ж нагадали мені про одного пацієнта, якого стосуються усі згадані вище запитання. Джиммі Г., приємний у спілкуванні, розумний і цілковито позбавлений пам’яті чоловік, потрапив до нашого нью-йоркського Будинку опіки на початку 1975 року. У його документах ми знайшли дивний запис: «Безпорадний, недоумкуватий, сконфужений, дезорієнтований». Насправді Джиммі був привабливим 49-річним чоловіком із сивою кучерявою чуприною, здоровим на вигляд, бадьорим, привітним і щирим.
«Як ся маєте, лікарю? — привітався він. — Гарний ранок, правда? Мені ось там сідати?»
Цей добряк був готовий до будь-яких розмов і запитань. Тож я й почав його розпитувати. Він назвав своє ім’я, дату народження, назву містечка у штаті Коннектикут, де він народився. Детально описав рідні вулиці й навіть зобразив їх на карті. Він досі пам’ятав номери телефонів у будинках, де мешкала його родина.
А далі розповідав про свої шкільні роки, друзів дитинства, про те, як захоплювався математикою та природничими науками. Із запалом згадував про службу у військовому флоті — щойно він закінчив навчання, як його, 17-річного юнака, 1943 року призвали до війська. Хлопець із чудовими технічними здібностями мав неабиякий хист до радіо та електроніки, тож після прискорених курсів у Техасі він опинився на посаді помічника радиста підводного човна. Він пам’ятав назви усіх субмарин, на яких служив, усі походи, порти, імена моряків зі своєї команди. Міг користуватись азбукою Морзе та друкувати наосліп. Його ранні спогади про життя, сповнене яскравих подій, були чіткими й емоційними.
Але далі стежка його пам’яті чомусь обривалась. У його пам’яті оживали події армійських років, війни та повоєнних часів, юнацькі роздуми про майбутнє. Він полюбив службу на морі та міг би її не залишати. Але ж, за «Ветеранським законом», він міг отримати кошти на навчання у коледжі. Його старший брат тоді вже навчався на бухгалтерських курсах і був заручений зі «справжньою красунею» з Ореґону. Згадуючи ці події, Джиммі ніби переживав їх знову, в ньому прокидались усі тогочасні враження й почуття. Здавалося, він говорив не про минуле, а про теперішнє — особливо мене здивували різкі зміни часових форм у його розповідях, коли від спогадів про школу він перейшов до служби у військовому флоті. Минулий час у його розповідях раптом замінився теперішнім, і це вже виглядало не лише як формальний чи художній стиль мемуарів — він ніби ділився нещодавніми враженнями, що й дотепер були актуальні.
Раптом мене охопила неймовірна підозра.
— Містере Г., а який у нас зараз рік? — запитав я ніби між іншим, намагаючись приховати своє приголомшення.
— Сорок п’ятий, друже. Хіба ви забули? — мовив він. — Ми виграли війну, Рузвельт помер, за штурвалом Трумен. Чудові настали часи.
— А вам, Джиммі... скільки ж вам зараз років?
На мить він якось дивно засумнівався, ніби підраховуючи власний вік.
— Ну, я гадаю, мені дев’ятнадцять, док. Незабаром буде двадцять.
Дивлячись на свого сивочолого пацієнта, я вдався до імпульсивної дії, якої ніколи собі не пробачу, — цей вчинок був би вищою мірою жорстокості з боку лікаря до хворого, якби Джиммі мав змогу його запам’ятати.
— Ось, — я простягнув йому дзеркало. — Погляньте на себе і скажіть, що ви бачите. Хіба на вас звідти дивиться дев’ятнадцятирічний юнак?
Він раптом сполотнів й обома руками вчепився у крісло.
— Господи Ісусе, — прошепотів він. — Боже, що відбувається? Що зі мною сталося? Це що, жахливий сон? Я збожеволів? Це такий жарт? — він панічно заметушився.
— Усе гаразд, — я намагався його заспокоїти. — Джиммі, це просто помилка. Не варто хвилюватися, друже! — я підвів його до вікна. — Подивіться, який приємний весняний день. Бачите, он там діти грають у бейсбол? — Тим часом як я непомітно забрав у пацієнта лиховісне дзеркало, його обличчя знову набуло звичного кольору, і він почав усміхатися.
Я вийшов і повернувся до кабінету за кілька хвилин. Джиммі й досі стояв перед вікном, захоплено спостерігаючи, як діти надворі грають у бейсбол. Почувши, як я відчинив двері, він розвернувся до мене й привітно усміхнувся:
— Як ся маєте, лікарю? — сказав він. — Гарний ранок, правда? Ви хочете поговорити зі мною? Мені ось там сідати? — Його щире, відкрите обличчя не видавало анінайменшого просвітку впізнавання.
— А хіба ми з вами не бачилися, містере Г.? — запитав я звичним тоном.
— Ні, я такого не пригадую. Ви такий бородань, лікарю, хіба ж я міг би вас забути!
— А чому ви гадаєте, що я лікар?
— А хіба ви не лікар?
— Так, але звідки вам про це відомо, якщо ви мене вперше бачите?
— Ну, ви ж маєте вигляд лікаря, от я і помітив.
— Тоді гаразд, ви вгадали. Я працюю тут невропатологом.
— Заждіть, а що, у мене якісь проблеми з нервами? І де це «тут» — що це взагалі за місце?
— Саме хотів поцікавитися — як ви гадаєте, що це за місце?
— Ну, я бачу, що тут усюди ліжка, пацієнти. Мабуть, це якась лікарня. Але ж, дідько, що я роблю в лікарні серед усіх цих людей, утричі старших від мене? Я ж нічим не хворію, почуваюся дужим, як віл. Може, я тут працюю... У мене взагалі є робота? Чим я займаюся?.. Ні, бачу, ви хитаєте головою, мабуть, я тут не працюю. Якщо я тут не працюю, виходить, мене сюди поклали. Я пацієнт, який не здогадується про свою хворобу — так, лікарю? Що за дурня, не лякайте мене... Це що, якийсь жарт?
— А ви не знаєте, у чому річ? Ви справді не розумієте? І не пам’ятаєте, як розповідали мені про ваше дитинство у Коннектикуті, про роботу радіооператором на підводному човні? І про те, як ваш брат заручився з дівчиною з Ореґону?
— Ну, так і є. Але ж я вам не міг цього розповідати, бо бачу вас уперше в житті. Мабуть, ви все це прочитали у моїй історії хвороби.
— Гаразд, — відповів я. — А знаєте, є такий анекдот. Приходить до лікаря людина з провалами в пам’яті. Лікар починає робити огляд, а потім запитує: «А ви могли б детальніше описати ваші провали у пам’яті?». А пацієнт: «Які ще провали?».
— Ага, то ось що зі мною не так, — розсміявся Джиммі. — Ну, я про щось таке здогадувався. Справді, бува, щойно стається щось, і я одразу ж випущу з голови... Хоча от з минулим усе гаразд, його я добре пам’ятаю.


Повертаючись до проблем його пам’яті, я виявив неймовірний, винятковий випадок втрати спогадів про нещодавні події — він міг за лічені секунди забувати усе щойно почуте і побачене. Наприклад, якось я поклав на стіл годинник, краватку й окуляри, показав Джиммі і попросив його запам’ятати ці предмети, після чого накрив їх. Потім зо хвилину поговорив з ним на іншу тему й поцікавився, що лежить на моєму столі. Ані речей, ані мого прохання запам’ятати їх він уже не пригадував... Наступного разу на початку цього тесту я попросив його власноруч записати перелік того, що я ще раз при ньому заховав. За хвилину він знову не міг пригадати, про що йдеться, і щиро здивувався, побачивши власний запис. Роздивившись його, Джиммі впізнав свій почерк, а тоді відчув ледь помітне відлуння спогаду про те, як колись робив цей запис. Часом у нього зберігались якісь примарні спогади, далекі відголоси, відчуття чогось знайомого. Коли, приміром, за п’ять хвилин ми з ним почали знову грати у хрестики-нулики, він пригадав, що «якийсь час тому» він також грав з «одним лікарем» у цю ж гру — та чи означав цей «якийсь час» хвилину чи місяць тому, він і гадки не мав.
«А може, це були ви?» — припустив він після короткої паузи. Моє «так» у відповідь його розважило.


Я знаю Джиммі вже дев’ять років, і за цей час він жодною мірою не змінився, з погляду нейропсихології. Він і досі страждає на важку, виснажливу форму синдрому Корсакова, не може запам’ятовувати окремих епізодів довше, ніж на кілька секунд, а його непроглядна амнезія сягає 1945 року. Та з погляду духовного, часом він відкриває зовсім інше обличчя, на якому замість метушливості, тривоги, нудьги й розгубленості раптом з’являється вираз глибокого замилування красою світу, його багатого, за всіма категоріями К’єркеґора, сприйняття — естетичного, морального, релігійного й драматичного. Коли я вперше його зустрів, то замислився, чи не зведене його існування до г’юмівської піни, до абсурдного метушіння на поверхні життя. Я запитував себе, чи можливо вивести його за межі цього хворобливого хаосу. «Ні, це неможливо», — підказувала мені емпірична наука. Але ж емпіричний підхід не враховував існування душі й того, що становить і визначає особистісну сутність. Можливо, з цієї історії слід винести як філософський, так і клінічний урок: навіть у таких катастрофічних випадках синдрому Корсакова чи набутого слабоумства усе ще залишається відкритим шлях до зцілення душі через мистецтво, духовне єднання, пробудження людського духу. Шлях, котрий не можуть зруйнувати навіть ті неврологічні розлади, що, на перший погляд, здаються безнадійними.


Так сталось і з одним із моїх пацієнтів — у задній частині (вертебробазилярному басейні) його головного мозку виник гострий тромбоз — це порушило кровообіг та призвело до миттєвого відмирання тканин у ділянках, відповідальних за візуальне сприйняття. Тієї ж миті пацієнт абсолютно осліп, хоча сам він про це не здогадувався. Утративши зір, він зовсім не скаржився, що нічого не бачив. Проведений огляд та обстеження виявили не лише «сліпоту» його нервових закінчень, або ж кори головного мозку, а й цілковиту втрату візуальних образів і спогадів — при цьому у пацієнта не виникало жодного відчуття втрати. Насправді він докорінно втратив ідею та уявлення про зір і виявився не лише неспроможним до будь-яких візуальних описів, але й збентежено реагував навіть на вимовлені мною слова «зір» та «світло». Він фактично перетворився на невізуальну істоту. За лічені секунди хвороба викрала усе його видиме, зряче життя. Цей інсульт і справді остаточно стер усі сліди візуальної частини його життя. Отже, така візуальна амнезія і, так би мовити, сліпе небачення сліпоти, така амнезія амнезії, власне, і є ефектом «тотального» синдрому Корсакова, окресленим межами візуального.


У своїй надзвичайній книзі «Добра війна: літопис Другої світової» (The Good War: An Oral History of World War II, 1984) Стадс Теркел передає численні історії чоловіків і жінок (передусім бійців), для яких Друга світова стала найбільш реальною та значною подією цілого життя — такою вражаючою, що все решта на її тлі зблякло і втратило значення. Такі люди досі живуть війною, вони наново переживають давно завершені бої, ритм подій, згадують про непохитну моральну стійкість, про своїх фронтових побратимів. Проте органічна амнезія Джиммі не має нічого спільного з такою зосередженістю на минулому, відстороненим сприйняттям та млявими реакціями на події реального світу. Нещодавно я мав нагоду обговорити цей випадок із самим Теркелом. «Я зустрічав тисячі людей, які казали, що після 45-го вони лише повільно відраховують час, — розповів письменник. — Але ще ніколи я не бачив людини, для якої час спинив би свій рух, як для вашого Джиммі з амнезією».


Амітал-натрій — т. зв. «сироватка правди», психоактивна речовина, що активізує мовлення людини. У ХХ столітті препарат широко застосовували в медичних, судових та правоохоронних закладах для отримання прихованої інформації.


…безперервний невидимий потік відчуттів, що лине від рухомих частин нашого тіла (м’язів, сухожиль, суглобів) і дає змогу постійно визначати й регулювати їхнє розташування, тонус і рух. Проте від нашої уваги ці процеси приховані, адже все відбувається автоматично й несвідомо. П’ять інших наших чуттів завжди були очевидними й незаперечними, але шосте залишалося непомітним. У 1890-х роках Шеррінґтон відкрив це явище і назвав його «пропріоцепцією» — передусім, щоб відрізнити це відчуття взаєморозташування частин тіла від іншого — «екстероцепції» (відчуття зовнішніх подразників), а також від «інтероцепції» (відчуття внутрішніх подразників). До того ж, такий термін підкреслює виняткову значущість «шостого чуття» для нашого тілесного самосприйняття, адже саме завдяки пропріоцепції ми відчуваємо, що наші тіла належать нам, є нашою «власністю»


…за день до операції Крістіна, яка зазвичай не зважала на сни й прикмети, побачила надзвичайно чіткий тривожний сон — ніби її тіло хиталось, утративши рівновагу, земля ішла з-під ніг, вона майже не відчувала рук, і вони самі собою розгойдувалися навсібіч та випускали все, що вона намагалась утримати. Цей сон настільки її настрахав («Мені в житті нічого такого не снилося, — хвилювалася Крістіна, — я не можу викинути його з голови»), що нам довелося звернутися до психіатра. «Передопераційна тривога, — визначив він. — Цілком природна реакція, ми таке постійно спостерігаємо».
Але того ж дня її сон здійснився. Крістіна й справді відчула, що втрачає рівновагу, почала незграбно розмахувати руками й випускати на підлогу речі, які намагалася втримати. Ми знову запросили психіатра — він мав роздратований вигляд, та вже за мить здавався невпевненим і розгубленим. «Істерія, спричинена передопераційними страхами, — відрізав він безапеляційним тоном. — Типовий прояв конверсії, таке постійно трапляється». Але того дня, коли її мали оперувати, стан Крістіни лише погіршився. Вона не могла встояти на ногах і падала, коли їх не бачила. Їй нічого не вдавалося втримати в руках, що починали «блукати», щойно вона відводила від них погляд. Коли вона за чимось тягнулася чи намагалася поїсти, їй зовсім не вдавалося нікуди поцілити, а з рук усе вилітало. Виглядало це так, ніби в неї зникла якась ключова здатність до контролю або координації рухів. Їй ледве вдавалося втриматися на стільці, тіло сповзало й ніби «підламувалося». Обличчя втратило свій звичний вираз і обвисло, щелепа ніби бовталася, вона не могла навіть чітко вимовляти слова. «Сталося щось жахливе, — ледь вимовила Крісті чужим безбарвним голосом. — Я не відчуваю свого тіла. Це так моторошно, я почуваюся безтілесною».


Короткі зблиски певного полегшення вона відчуває при стимулюванні шкіри. Вона не втрачає нагоди виходити на прогулянки, любить їздити у відкритих машинах, де може відчувати, як вітер торкається її тіла й обличчя (чутливість шкіри до легких дотиків у неї практично не знизилася). «Це так чудово, — каже вона, — я відчуваю вітер на своєму обличчі, на руках, і це хоча б віддалено мені нагадує, що в мене є руки й обличчя. Це не зовсім те справжнє відчуття, яке було колись, та воно хоч на якусь мить піднімає цю кляту мертву завісу».


Місіс С., інтелігентній жінці віком за шістдесят, довелося перенести масивний інсульт, що вразив внутрішній та задній відділи правої півкулі головного мозку. Вона залишалася при ясному розумі й навіть не втратила почуття гумору. Часом вона дорікає медсестрам, ніби ті забули поставити на її тацю десерт або горнятко кави. «Але ж усе є, місіс С., — кажуть вони, — ось тут, ліворуч». Та здається, їй складно це зрозуміти, і вона й далі дивиться прямо перед собою. Якщо її голову обережно повертають і «зниклий» десерт опиняється у збереженій правій частині її поля зору, вона щиро дивується й каже: «Ага, ось він де — але ж його тут щойно не було!». Вона цілковито втратила саме уявлення «правого боку» — і як частини довколишнього світу, і як половини її власного тіла. Інколи вона скаржиться, що їй подають надто малі порції, та насправді вона з’їдає тільки те, що лежить праворуч, тоді як лівої частини тарілки для неї просто не існує. Перед дзеркалом вона фарбує губи й наносить косметику лише на праву частину обличчя, зовсім забуваючи про ліву.


Аналізуючи свій стан емпіричними й дедуктивними шляхами, вона змогла розробити певні стратегії подолання своєї недуги. Їй не вдається повертатися ліворуч, щоб побачити «невидиму» половину картинки, тож вона повертається праворуч і обертається по колу. На прохання місіс С., їй видали інвалідний візок. І тепер, коли вона чогось не бачить там, де воно мало би бути, обертається на своєму кріслі праворуч по колу, поки в її полі зору не опиняється те, що вона шукала. Місіс С. цілком задоволена своїми хитрощами, котрі допомагають їй відшукати каву чи десерт на обідньому столі. Якщо порція здається їй замалою, вона обертається за годинниковою стрілкою, вдивляючись праворуч, поки не помітить «зниклу» половину. Тоді вона з’їдає те, що бачить — тобто, половину знайденого, — і втамовує голод. Якщо ж їй хочеться додаткову порцію або коли вона просто бажає роздивитися, скільки їжі залишилося на тарілці, вона знову обертається праворуч довкола себе і знаходить ще чверть своєї порції, від якої теж може з’їсти половину. Зазвичай такої кількості їй вистачає — зрештою, на цей момент вона з’їдає сім восьмих від цілої порції. Та якщо і цього виявляється недостатньо або її охоплює азарт, вона обертається втретє і тепер розтинає навпіл одну шістнадцяту від порції (незмінно залишаючи на тарілці половину і від цієї решти). «Це маячня, — каже вона, — я почуваюся, наче стріла Зенона, що ніколи не досягає цілі. Мабуть, я маю кумедний вигляд, але що мені вдіяти, коли вже так склалося?»


Про цю хворобу забули, як і про велику епідемію летаргійного енцефаліту, що лютувала у 1920-х роках.


Як і багато туреттиків, Рей мав непересічну музичну обдарованість. Що й рятувало його душу, а також гаманець. Щовихідних сором’язливий хлопець перетворювався на віртуозного барабанщика, котрий славився своїми бурхливими експромтами, — відчуваючи ритм мелодії, він перетворював тики та імпульсивні удари по барабану на пристрасні, незрівнянні імпровізації — у такі миті йому вдавалось обертати раптове вторгнення хвороби на блискучі джазові фантазії.


Я уповільнив крок, коли мою увагу привернула сива жінка років за шістдесят, що опинилась у центрі уваги обуреного натовпу. Спочатку я не міг збагнути, у чому річ. Можливо, це якийсь дивний напад? Що з нею відбувається — чому вона б’ється у конвульсіях? Чому її рухи, ніби зачаровані, повторюють усі перехожі, які наближаються до цієї літньої пані, охопленої несамовитою тикозною лихоманкою? Наблизившись до неї, я нарешті збагнув. Вона швидко й невпинно копіювала перехожих — якщо її дії можна описати невиразним, пасивним визначенням «копіювання». Чи не доречніше було б сказати, що вона буквально передражнювала усіх, кого бачила? Миттєво «зчитувала» кожного. Я бачив чимало обдарованих мімів, коміків, фіглярів і пародистів, та це і близько не можна було порівняти з моїм моторошним враженням від того, що відбувалося на моїх очах: ця жінка блискавично, беземоційно й судомно віддзеркалювала кожну побачену постать, кожне обличчя. Та це було не просто геніальною імітацією. Перехоплюючи, пропускаючи крізь себе всі настрої перехожих, вона зривала з них маски — ставала не лише їхнім відображенням, а й карикатурною, ґротескною пародією, де кожен ледь помітний жест і вираз у її виконанні мимоволі набував несамовито загострених форм. Так чиюсь легку усмішку вона перетворювала на клоунську гримасу, що за лічені секунди встигала з’явитись і зникнути з її обличчя; простий жест набував шаленого прискорення й перетворювався на абсурдний конвульсивний рух. Проминувши лише один короткий квартал, ця нестямна пані встигла в шаленому темпі перевтілитися в образи майже півсотні перехожих — усе це тривало не довше двох хвилин, адже усі її міни не тримались і двох секунд, змінюючись, наче в химерному калейдоскопі пародій, зі стрімкістю перебіжного вогню. Деякі з її гримас набували цілковито безглуздих виразів, адже ставали імітаціями другого чи й третього порядку. Це були відображення облич глядачів — здивованих, збентежених, розгніваних її фіглярським копіюванням, — що повторно відбивалися на її обличчі, подвійно спотворені крізь туреттичну призму, що, у свою чергу, викликало ще більше обурення й потрясіння натовпу. Саме цей ґротескний резонанс несподіваної взаємодії, що затягнув кожного випадкового свідка до шаленого виру віддзеркалень, і спричинив те масове занепокоєння, що здалека привернуло мою увагу. Ось так жінка, що могла стати будь-ким, втратила себе й перетворилася на ніщо. Але що відчувала вона сама, перебуваючи у вихорі тисяч чужих облич, масок та образів? Щойно я встиг про це подумати, тієї ж миті з’явилася відповідь. Напруга у ній та в інших зросла до вибухонебезпечного рівня. Раптом вона з відчаєм відсахнулася від натовпу й забігла у провулок, що відгалужувався від центрального проспекту. І там, ніби охоплена нестерпним болем, вона враз вивергнула з себе усі жести, вирази й постави, що переповнили її свідомість і тіло. Цієї миті всі її рухи несамовито прискорилися, зливаючись в один потік пантомімічного блювання, з яким вона вивільняла образи тієї півсотні людей, якими вона стала одержима. І якщо «зчитування» тривало близько двох хвилин, то «виверження» відбулося за один видих — п’ятдесят образів за десять секунд або десь по одній п’ятій долі секунди на кожну зіграну роль.


Такі стимуляції миттєво викликали яскраві галюцинації — пацієнти чули звуки, бачили знайомих людей, фрагменти різних сцен, ніби заново переживаючи їх — не забуваючи при цьому, що перебували в цілком прозаїчній атмосфері операційної кімнати, яку могли побіжно запам’ятовувати і потім детально описувати присутнім з неймовірною точністю. Такі експерименти підтверджували слова Джексона, сказані шістдесят років тому, про «подвоєння свідомості»: Водночас спостерігається
1) квазіпаразитарний (сновидний) стан свідомості та
2) залишки нормальної свідомості. Таким чином, виникає подвійна свідомість... ментальна диплопія.


Як підтвердили дослідження, проведені Пенфілдом, такі епілептичні сни або галюцинації ніколи не пов’язані з фантазіями. Їх наповнюють лише спогади — найдетальніші, найяскравіші спогади, що викликають не менш сильні емоції, ніж відповідний реально пережитий досвід. Звичайні спогади ніколи не вирізняються такою неймовірною чіткістю й послідовністю деталей, що проявляються при стимулюванні кори головного мозку. Це наштовхнуло Пенфілда на думку, що мозок зберігає майже ідентичну копію всіх життєвих переживань людини, весь потік свідомості, і ці «архівні записи» можуть відтворюватися мимовільно у відповідних життєвих обставинах або запускатися під дією епілептичної чи зовнішньої електричної стимуляції.

постійне посилання
08.11.2017, 21:32
Wedding rings of Holocaust victims


постійне посилання
27.09.2017, 17:27
Прийди і заблукай в моїм саду,
Моїм тюльпанам промовляй руками,
І я в траву щасливий упаду;
Ні погляду ні слова поміж нами.

А мій двійник крадеться між вікон,
Проміння крові, дзеркала уламок,
Ворожить і камінним лісом замок
Довкола тебе знов росте як сон.

Де був мій сад, з’явився мур без меж,
В його бійницях темних круки крячуть,
Та зникне все це вмить, коли побачу,
Твоє лице в найвищій серед веж.

постійне посилання
16.09.2017, 22:30

постійне посилання
14.09.2017, 17:28
changes






постійне посилання
27.08.2017, 10:32

постійне посилання
27.08.2017, 10:30
Suzuki VanVan 200


постійне посилання
27.08.2017, 10:28
Взимку
я назвав тебе квіткою. І навесні
ти зелене пагіння пустила угору
і зацвіла. Прилетіли пташки,
посідали на плечі твої, защебетали.

Євген Гуцало
постійне посилання
13.01.2017, 23:36
Terex 33-19 Titan


постійне посилання
07.01.2017, 20:16
Василь Стус

Три скелети сидять за кавою
I провадять про філософію Ніцше
до них присідає рудава бестія
і починає з одного кпити
що той недоладно грає
справжню людину.


постійне посилання
07.01.2017, 20:16

постійне посилання
01.12.2016, 19:47
Халед Хоссейни «Бегущий за ветром».

Быть мужем любительницы поэзии — это одно, но быть отцом мальчишки, который только и сидит, уткнув нос в книгу… нет, не таким Баба представлял себе своего сына. Настоящие мужчины не увлекаются поэзией и уж тем более не сочиняют стихов, Боже сохрани! Настоящие мужчины — когда они еще мальчишки — играют в футбол, вот как Баба в юности. Футбол и сейчас оставался его страстью. Когда в 1970 году проходил чемпионат мира, Баба приостановил строительные работы и на месяц укатил в Тегеран смотреть матчи по телевизору. Своего-то телевидения в Афганистане тогда еще не было.

Помню, однажды Баба взял меня на ежегодный турнир по бозкаши (козлодранию), который всегда проходит в первый день весны, первый день нового года. Бозкаши — национальная страсть афганцев. Чапандаз — мастер-наездник, которому покровительствуют богатые спонсоры, — выхватывает из гущи схватки тушу козла и пускается вскачь вокруг стадиона, чтобы вбросить козла в специальный круг, а все прочие участники всячески стараются ему помешать: толкают, цепляются за тушу, хлещут всадника кнутом, бьют кулаками. Их цель — добиться, чтобы он выронил козла. Толпа вопила, в толкотне и пылище воинственно визжали всадники, под копытами дрожала земля. Мы сидели на самом верху стадиона, а под нами летели по кругу состязающиеся, и пена обильно срывалась с лошадиных морд и шлепалась на землю.

Послышались громовые удары. Земля вздрогнула. Раздались автоматные очереди.
— Папа! — вскричал Хасан.
Мы вскочили на ноги и бросились вон из гостиной. Али, отчаянно хромая, спешил к нам через вестибюль.
— Папа! Что это гремит? — взвизгнул Хасан, протягивая к Али руки.
Тот обнял нас обоих и прижал к себе. На улице полыхнуло, небо сверкнуло серебром. Еще вспышка. Беспорядочная стрельба.
— Охота на уток, — прохрипел Али. — Ночная охота на уток. Не бойтесь.
Вдали завыла сирена. Где-то со звоном разбилось стекло. Кто-то закричал. С улицы донеслись встревоженные голоса людей, вырванных из сна. Наверное, они выскочили из дома, как были, в пижамах, с растрепанными волосами и заспанными лицами. Хасан заплакал. Али нежно и крепко стиснул его в объятиях. Уже потом я убедил себя, что никакой зависти к Хасану я тогда не испытал. Ну ни капельки мне не было завидно. Так мы и жались друг к другу до самого рассвета. И часа не прошло, как взрывы и выстрелы стихли, но мы успели перепугаться до смерти. Еще бы. Ведь уличная пальба была для нас в новинку. Поколение афганских детей, для которых бомбежки и обстрелы стали жестокой повседневностью, еще не родилось. Мы и не догадывались, что всей нашей прежней жизни настал конец. Хотя окончательная развязка придет позже: будут еще и коммунистический переворот в апреле 1978-го, и советские танки в декабре 1979-го. Танки проедут по тем самым улицам, где мы с Хасаном играли, и убьют тот Афганистан, который я знал, и положат начало кровопролитию, длящемуся по сей день.


Каждую зиму по районам Кабула проходили состязания воздушных змеев. Для любого мальчишки воздушные бои были кульминацией зимних каникул. Я, например, никогда не мог заснуть в ночь перед соревнованиями, ворочался с боку на бок, изображал руками целый «театр теней» на стене, даже заворачивался в одеяло и выходил на балкон. Солдат перед генеральным сражением, наверное, испытывает примерно то же самое. Я не шучу. Между войной и битвой воздушных змеев в Кабуле есть немало общего. Так, ко всякой схватке надо готовиться.
Одно время мы с Хасаном сами делали змеев, с осени складывали свои карманные деньги в фарфоровую копилку-лошадку, которую Баба привез как-то из Герата. С первыми вьюгами мы вскрывали копилку (у фарфорового коня на животе был специальный замочек) и отправлялись на базар за бамбуком, клеем, шпагатом и бумагой. Долгие часы мы возились с обтяжкой каркаса, ведь змей должен быть вертким и быстро набирать высоту. Шпагат — или леса, или тар, — вообще особая статья. Если сравнить змея с ружьем, то тар — это заряд в стволе, ведь с его помощью «срезаешь» змея противника. Пятьсот футов шпагата следует покрыть «жидким стеклом», силикатным клеем, а когда высохнет — намотать на деревянную шпулю. Пока снег не растаял и не пошли весенние дожди, у каждого кабульского мальчишки на ладонях и пальцах образуются предательские порезы от лесы, которые не заживают неделями, этакие знаки отличия, свидетельства пройденных сражений. Помню, как мы с одноклассниками в первый день занятий сравнивали, у кого пальцы изрезаны сильнее, пока не раздавался свисток старосты и все строем не отправлялись в класс. Так заканчивалась зима и начинался новый учебный год. Очень скоро оказалось, что бойцы из нас с Хасаном куда лучше, чем «змееделы». Наши конструкции не отличались надежностью. И Баба отвел нас к Сайфо, полуслепому сапожнику, чьи воздушные змеи славились на весь город. Его крошечная мастерская помещалась на оживленной улице Джаде Майванд к югу от илистых берегов реки Кабул. Сначала покупатели пробирались в лавчонку, настоящий застенок, затем надо было поднять крышку и спуститься по деревянным ступенькам в сырой подвал, где Сайфо хранил вожделенный товар. Баба всегда покупал мне и Хасану по три одинаковых змея и по три шпагата. Захоти я змея поярче и побольше, отец бы мне не отказал, но точно такого же он приобрел бы и моему слуге. А это приходилось мне не по сердцу, должен же был Баба хоть как-то меня выделять!
Зимние турниры воздушных змеев — старая афганская традиция. Они начинаются в объявленный день рано утром и продолжаются, пока в небе не останется единственный змей — он и выигрывает состязание. Помню, как-то бой не закончился и после захода солнца. Болельщики толпятся на тротуарах, забираются на крыши и криками подбадривают своих детей. Взад-вперед по улицам, задрав головы, носятся участники битвы, их змеи то высоко взмывают вверх, то резко снижаются. Главное — занять правильную позицию, вовремя дернуть за свой шпагат и перерезать лесу противника. У каждого из сражающихся имеется свой оруженосец, в руках у которого шпуля со шпагатом. Мой оруженосец — Хасан.
Однажды живущий по соседству мальчишка-индус, чья семья недавно перебралась в Кабул, гордо поведал нам, что у него на родине бои воздушных змеев проходят по строгим правилам: каждый участник с выделенной ему площадки, за пределы которой ему выходить нельзя, запускает своего змея под определенным углом к ветру. А лесы из металлической проволоки и вовсе запрещены! Мы с Хасаном только расхохотались в ответ. Маленький индус еще не осознал того, что британцы поняли уже давненько, а Советы познали в конце восьмидесятых: афганский народ любит свободу! Афганцы превозносят обычаи и не выносят правил. Бои змеев — прекрасный пример: запускай змея и бейся как сможешь. Правил — никаких. Удачи тебе, боец. Но ведь срезать змея — это полдела. Надо еще и первым успеть к месту его приземления. Кто знает, куда его занесет ветер — на поле, на крышу, на дерево, во двор к кому-нибудь. Толпы мальчишек очертя голову бегут за падающими змеями; туристы, удирающие в Испании от разъяренных быков, чем-то напомнили мне сцену из моего детства. Однажды соседский пацан полез за змеем на сосну, ветка под его тяжестью сломалась, он свалился вниз с десятиметровой высоты, сломал себе позвоночник, и у него отнялись ноги. Но змея из рук он не выпустил. Если ты первый коснулся змея, он — твой. И это — не правило. Это — обычай. Последний змей, сбитый в зимнем состязании, — самая желанная награда, самый почетный трофей для любого мальчишки. Когда в небе остаются только два змея, все собираются с силами, разминают мускулы, стараются занять местечко получше, чтобы моментально рвануть на поиски. Головы задраны. Глаза прищурены. Все внимание — в небо. И когда последний змей срезан — начинается столпотворение.

В ушах у меня звенит, перед глазами маячит синий змей, я весь — предвкушение победы. Освобождения. Возрождения. Если Баба ошибается и Бог есть, да будет он ко мне милостив и ниспошлет удачу. Не знаю, ради чего сражаются другие, может, просто хотят лишний раз себя показать. Но для меня успех — единственная возможность доказать, что и я что-то значу. Если Бог есть, да направит он воздушные потоки, куда мне надо, чтобы одним рывком лесы я покончил со своей прежней жизнью, с этим жалким прозябанием. Отступать мне уже некуда. Вдруг надежда во мне перерастает в уверенность. Победа будет за мной, это точно. Дайте только срок.
Порыв ветра подхватывает моего змея. Чуть отпустить лесу, надвинуться на синего сверху, зависнуть над ним. Он видит опасность и пытается ускользнуть. Напрасный труд.
— Срежь его, срежь его! — вопит толпа, словно древние римляне гладиаторам. — Убей его! Убей!
— Еще чуть-чуть, Амир-ага! — вскрикивает Хасан.
Зажмуриваюсь. Леса скользит у меня по пальцам, кромсая кожу. Рывок! Есть! Я выиграл, это точно. Мне не надо смотреть в небо, чтобы убедиться. И крики толпы мне ни к чему. Хасан кидается мне на шею.
— Браво! Браво, Амир-ага!
Открываю глаза. Синий змей беспомощно трепыхается в воздухе, точно колесо, оторвавшееся на полном ходу от машины. Моргаю. Хочу что-нибудь сказать. Не получается. Что-то возносит меня над землей, и я вдруг вижу себя самого сверху. Черная кожаная куртка, красный шарф, выцветшие джинсы. Маленький для своих двенадцати лет, кожа бледная, под глазами темные круги. Ветер треплет каштановые волосы. Я и я смотрим друг на друга и улыбаемся. У меня вырывается вопль восторга. Мир сверкает всеми красками, и шумит, и радуется вместе со мной. Свободной рукой обнимаю Хасана. Мы смеемся, и плачем, и прыгаем как ненормальные.
— Ты победил, Амир-ага! Ты победил! — «Мы победили! Мы!» — вот что я должен сказать. Но я молчу. Стоит мне моргнуть, как все вокруг исчезает. Я опять дома. Утро. Я просыпаюсь, умываюсь, завтракаю в одиночестве (со мной только Хасан), одеваюсь и жду, когда выйдет Баба. Мой успех мне только привиделся, все идет по-старому. И тут я вижу Бабу на крыше. Он стоит на самом краю, высоко подняв руки, потрясает кулаками в воздухе, кричит и восторженно аплодирует. Это кульминация всей моей двенадцатилетней жизни — наконец-то отец может мною гордиться! Только, кажется, отец еще и хочет мне что-то сказать — уж очень красноречивы его жесты. Я забыл о чем-то срочном? Ну конечно!
— Хасан, мы…
— Я помню, — отвечает он, высвобождаясь из моих объятий. — Иншалла, радоваться будем позже. Мне еще надо принести тебе синего змея. Уже бегу.
Он бросает на землю шпулю и срывается с места, только нижний край зеленого чапана волочится за ним по снегу.
— Хасан! — кричу я. — Возвращайся со змеем!
Он уже сворачивает за угол, но на бегу оборачивается, прикладывает ладони рупором ко рту и кричит в ответ:
— Для тебя хоть тысячу раз подряд!
Неподражаемая улыбка — и Хасан исчезает. Целых двадцать шесть лет пройдет, прежде чем я увижу эту улыбку вновь. Мой друг детства усмехнется мне с выцветшей моментальной фотографии.

Отец презирал Джимми Картера и называл его «зубастым кретином». Когда в 1980 году (мы еще были в Кабуле) США объявили бойкот Олимпийским играм в Москве, Баба просто вышел из себя.
— Брежнев устроил в Афганистане настоящую бойню, а этот слюнтяй чем ответил? Не буду плавать в твоем бассейне? И это все?
Баба считал, что Картер, сам того не желая, сделал больше для дела коммунизма, чем Леонид Брежнев.

По мнению отца, Америке и миру нужна была «твердая рука», надежный человек, который, случись что, стал бы действовать, а не языком молоть. И сильная личность не замедлила явиться. Это был Рональд Рейган. Когда Рейган в своем телеобращении назвал шурави «империей зла», Баба пошел и купил плакат, на котором был изображен улыбающийся президент с поднятыми вверх большими пальцами.

Телефон зазвонил около двенадцати. У аппарата был Баба.
— Ну, что?
— Генерал согласен.
Я облегченно вздохнул. Руки у меня тряслись.
— Слава богу!
— Но Сорая-джан пока у себя в комнате. Она хочет сперва поговорить с тобой.
— Я готов.
Баба кому-то что-то сказал. Послышался легкий щелчок.
— Амир? — Голос Сораи.
— Салям.
— Отец согласен.
— Знаю. — Я улыбался и потирал руки. — Я так счастлив. У меня просто нет слов.
— Я тоже счастлива, Амир. Не верится, что все это… на самом деле.
— Мне тоже.
— Только знаешь… Мне надо тебе рассказать что-то очень важное. Прямо сейчас.
— Это все не имеет никакого значения.
— Ты должен знать. Не годится, чтобы мы начинали с тайн. Будет лучше, если ты узнаешь обо всем от меня.
— Если тебе так легче, говори. Но это ничего не изменит.
Сорая помолчала.
— Когда мы жили в Вирджинии, я сбежала из дома с одним афганцем. Мне было восемнадцать… глупый бунт… а он сидел на наркотиках… Почти месяц мы прожили вместе. Мы были на языках у всех афганцев в Вирджинии. Падар в конце концов разыскал меня… Явился к нам и забрал меня домой. Я устроила истерику. Визжала. Рыдала. Кричала, что ненавижу его… Но когда я вернулась в семью… — Сорая всхлипнула, отложила трубку и высморкалась. — Извини. — В ее голосе появилась хрипотца. — Оказалось, у мамы был удар, парализовало правую сторону лица… Меня так мучила совесть. Она-то чем была виновата? Вскоре после этого наша семья переехала в Калифорнию.

— Сорая снова примолкла.
— Ты расстроился?
— Немножко.
Лгать я ей не мог. Конечно, моя мужская гордость, ифтихар, была уязвлена: в ее жизни уже был мужчина, а я еще не ложился с женщиной. Но ведь прежде, чем попросить Бабу идти свататься, я столько раз обдумывал все это… И ответ мой был неизменен: я не вправе никого осуждать за грехи прошлого.
— Ты не передумал жениться на мне?
— Нет, Сорая. У меня и в мыслях не было. Я хочу взять тебя в жены.
В ответ Сорая разрыдалась. А ведь я завидовал ей. Она поведала мне свою тайну. Ей больше нечего было скрывать. Я уже открыл было рот, чтобы рассказать ей, как я предал Хасана, как по моей вине он, оклеветанный, вынужден был оставить дом, где его отец прожил сорок лет, где слуг и хозяев связывала близкая дружба… Но мне недостало смелости. Во многих отношениях Сорая Тахери была лучше меня. И уж точно храбрее.

После обеда мы пили зеленый чай и, разделившись на четверки, играли в карты. Сорая и я играли с Шарифом и Сьюзи за кофейным столиком. Баба лежал рядом на диване, следил за игрой, смотрел, как мы с Сораей сцепляем пальцы, как я поправляю ей непослушный завиток волос, и довольно улыбался про себя. Афганская ночь обнимала его, и тополя склонялись над ним, и звенели в саду сверчки.

В том же году шурави окончательно вывели свои войска из Афганистана. Но время славы для моей родины не настало — война разгорелась с новой силой, на этот раз между моджахедами и марионеточным правительством Наджибуллы. Поток беженцев в Пакистан не уменьшился. В этот же год закончилась холодная война, пала Берлинская стена и пролилась кровь на площади Тянанмынь. На фоне таких событий Афганистан как-то отошел на второй план.

— Вот возьми хотя бы Амир-джана. Все мы прекрасно знали его отца, я был наслышан про его деда и прадеда, да что там, вся его родословная налицо. Потому-то, когда его отец — да покоится он с миром — пришел сватать сына, я не колебался ни секунды. И, поверь мне, его отец не стал бы просить твоей руки, если бы не знал, кто были твои предки. Кровь — могучая сила, сила, бачем, и вы не знаете, чью кровь принесет в ваш дом усыновленный. Для американцев все это неважно — они женятся по любви и не принимают в расчет ни доброго имени семьи, ни происхождения. Им легко брать в семью чужих детей. Ребенок здоров — и слава богу. Но мы-то не американцы, бачем.

— Ты серьезно болен? Только откровенно.
— Я при смерти, — пробулькал в ответ Рахим-хан и зашелся в кашле.
Еще немного крови расплылось на платке. Рахим-хан вытер со лба пот и печально посмотрел на меня.
— Недолго осталось.
— Сколько?
Он пожал плечами и опять закашлялся.
— До конца лета, пожалуй, не дотяну.
— Поехали со мной. Я найду тебе хорошего врача. Есть новые методы лечения, сильнодействующие лекарства. У медицины колоссальные успехи. — Я говорил быстро и сбивчиво, только бы не расплакаться.
Рахим-хан засмеялся, обнаружив отсутствие нескольких передних зубов. Не дай мне бог еще раз услышать такой смех.
— Ты стал совсем американец. Это хорошо, ведь именно оптимизм сделал Америку великой. А мы, афганцы, меланхолики. Любим погоревать, пожалеть себя. Зендаги мигозара, жизнь продолжается, говорим мы с грустью. Но я-то не привык уступать судьбе, я — прагматик. Я был здесь у хороших врачей, и ответ у всех один и тот же. Я им доверяю. Есть ведь на свете Божья воля.

Стоило нам пересечь границу, как бедность и нищета обступили нас со всех сторон. Разбросанные между скал кучками детских кубиков убогие деревушки, растрескавшиеся саманные хижины… Да что там хижины! Четыре деревянных столба и кусок брезента вместо крыши — вот и все жилище бедняка. Дети в лохмотьях пинали ногами шмат тряпок — играли в футбол. На сгоревшем советском танке, словно вороны, сидели старики. Женщина в коричневой одежде тащила на плече откуда-то издалека большой кувшин, осторожно переступая натруженными босыми ногами по разбитой проселочной дороге.

— Как странно, — заметил я.
— Что странно?
— Кажусь себе туристом в собственной стране. — Я глядел на пастуха в окружении шести тощих коз.
Фарид осклабился:
— Ты все еще считаешь эту страну своей?
— Она у меня в душе, — ответил я резче, чем следовало бы.
— И это после двадцати лет жизни в Америке?
Фарид осторожно объехал рытвину.
— Мое детство прошло в Афганистане.
Фарид фыркнул.
— Тебе смешно? — спросил я.
— Не обращай внимания.
— Интересно узнать, почему ты фыркаешь?
Глаза у шофера блеснули.
— Хочешь знать? — ехидно спросил он. — Давай сыграем в угадайку, ага-сагиб. Ты, наверное, жил в большом доме за высоким забором, два или даже три этажа, большой сад, а за фруктовыми деревьями и цветами ухаживал садовник. Отец твой ездил на американской машине, и у вас были слуги, хазарейцы, скорее всего. Когда в доме устраивались приемы, комнаты украшали специально нанятые люди. На пиры приходили друзья, пили и болтали про свои поездки в Европу или Америку. И клянусь глазами моего старшего сына, ты сейчас впервые в жизни надел паколь. — Фарид ухмыльнулся. Зубы у него были гнилые.
— Я все верно описал?
— Зачем ты так?
— Ты ведь сам спросил. — Фарид указал на бредущего по тропе старика в лохмотьях, который, сгорбясь, тащил на спине мешок с соломой: — Вот настоящий Афганистан, ага-сагиб, тот, который я знаю. А ты всегда был здесь туристом. Откуда тебе знать, как живут люди?
Рахим-хан предупреждал меня, чтобы я не рассчитывал на теплую встречу со стороны тех, кто остался и перенес все тяготы войны.

Руки у него скручены за спиной, грубая веревка впилась до костей, глаза завязаны. Он стоит на коленях над сточной канавой, полной зловонной воды, голова низко склонена, он раскачивается в молитве, кровь сочится из разбитых коленей и сквозь ткань штанов пачкает гравий. В лучах заходящего солнца его длинная тень колеблется и пляшет. Разбитые губы шевелятся. Подхожу ближе. «Для тебя хоть тысячу раз подряд», — повторяет он снова и снова. Поклон — и назад. Поклон — и назад. Он поднимает голову, и я вижу шрам над верхней губой.

Водитель даже пару раз улыбнулся. Чуть ли не в каждой деревне, через которые мы проезжали, Фарид кого-нибудь знал. Теперь почти все его знакомые были либо в могиле, либо в Пакистане в каком-нибудь лагере беженцев.
— Мертвым-то проще, — утверждал Фарид.

— Амир-ага, ты слышал историю, как дочь Муллы Насреддина явилась к отцу и пожаловалась, что ее избил муж?
В ответ я сам невольно заулыбался. Ну нет на свете афганца, который не знает хотя бы парочки анекдотов о хитреце Насреддине!
— И что на это Мулла Насреддин?
— Он накинулся на дочь и избил еще раз. А потом сказал: если этот мерзавец колотит мою дочь, то я в отместку побью его жену!
Я засмеялся. Все-таки афганский юмор живуч. Страшные войны прокатились по земле моей родины, был изобретен Интернет, космический робот ползает по поверхности Марса, а афганцы, как и столетия назад, по-прежнему рассказывают друг другу анекдоты про Насреддина.
— А ты знаешь, как Мулла Насреддин сперва взвалил себе на плечи тяжкий груз и только потом сел на осла?
— Нет.
— Какой-то прохожий посоветовал ему: переложи поклажу на ишака. А Насреддин ответил: он и меня одного везет с трудом. А так ему будет полегче.

Они появились в перерыве между таймами, сразу после свистка. На стадион вкатились два хорошо мне знакомых красных пикапа, в кузове одного сидела женщина в зеленой бурке, в другой машине — мужчина с завязанными глазами. Зрители встали. Машины медленно объехали вокруг поля, чтобы всем было видно. Кадык у Фарида так и прыгал. Сверкая хромом, машины направились к южным футбольным воротам. Там их поджидал третий автомобиль, который уже начали разгружать. Только тут я понял, зачем нужны ямы. Толпа одобрительно загудела.
— Хочешь остаться? — мрачно глянул на меня Фарид.
— Нет, — ответил я. (Закрыть глаза, зажать уши и бежать отсюда!)
— Только нам придется досидеть до конца.
Двое талибов с автоматами за плечами помогли выбраться из машины мужчине с завязанными глазами, двое других занялись женщиной. Колени у бедняжки подогнулись, и она осела на землю. Женщину подняли, но ее уже не держали ноги. Вновь оказавшись на земле, она забилась и душераздирающе закричала. До гробовой доски буду я помнить этот вопль — так кричит попавший в капкан зверь. Совместными усилиями приговоренную отволокли в яму, теперь были видны только ее голова и плечи. Мужчина, напротив, не сопротивлялся и сошел в яму молча. У места казни появился круглолицый белобородый мулла, одетый в серое, и откашлялся в микрофон. Женщина в яме кричала не умолкая.
Мулла прочел длинную молитву из Корана, его гнусавый голос плыл над притихшим стадионом. Много лет тому назад Баба сказал мне: «Эти самодовольные обезьяны достойны лишь плевка в бороду. Они способны только теребить четки и цитировать книгу, языка которой они даже не понимают. Не приведи Господь, если они когда-нибудь дорвутся до власти в Афганистане». Закончив молитву, мулла опять покашлял и возгласил:
— Братья и сестры! (Теперь он говорил на фарси.) Нам сегодня предстоит исполнить предписания шариата. Сегодня свершится правосудие. Воля Аллаха и его пророка Мохаммеда, да будет благословенно его имя во веки веков, жива в Афганистане, на нашей обожаемой родине. Мы покорно исполняем волю Господа, ибо кто мы есть перед лицом его? Жалкие, беспомощные создания. А что нам говорит Господь? Спрашиваю вас, ЧТО НАМ ГОВОРИТ ГОСПОДЬ? Аллах говорит: «Да воздастся им по грехам их». Это не мои слова и не моих братьев. Это слова ГОСПОДА! — Он указал на небо.
Голова у меня раскалывалась, я изнывал от жары.
— Каждому грешнику да воздастся по грехам его, — повторил мулла драматическим шепотом. — Так какое наказание, братья и сестры, воспоследует прелюбодею? Как мы покараем того, кто надругался над священными узами брака? Как мы поступим с теми, кто оскорбил Господа — швырнул камень в окно дома Божия? Мы ответим им тем же — ЗАБРОСАЕМ КАМНЯМИ!
Тихий ропот прокатился по толпе.
— И они называют себя мусульманами, — покачал головой Фарид.
Из машины вышел высокий широкоплечий человек в ослепительно белом одеянии, развевающемся на ветру. Трибуны нестройно приветствовали его. Никакого наказания за неприлично громкие выкрики на этот раз не последовало. Высокий раскинул руки, словно Иисус на кресте, и медленно повернулся вокруг своей оси, здороваясь с публикой. На нем были круглые черные очки типа тех, что носил Джон Леннон.
— Похоже, это наш, — одними губами сказал Фарид.
Высокий талиб в черных очках взял из кучи, выросшей возле третьей машины, камень и показал толпе. Крики сменились каким-то жужжащим звуком. Я посмотрел на соседей. Оказалось, все цокают языками. Талиб, удивительно похожий сейчас (как ни дико это прозвучит) на подающего в бейсболе, размахнулся и метнул камень в мужчину с завязанными глазами, угодив точно в голову. Стадион охнул. Женщина в яме опять закричала. Я закрыл лицо руками. Стадион размеренно ахал. Через какое-то время все стихло.
— Кончено? — спросил я у Фарида.
— Нет еще, — ответил он сквозь зубы.
— А почему все молчат?
— Устали, наверное.
Не знаю, сколько еще длилась экзекуция. Вдруг вокруг меня градом посыпались вопросы:
— Убили? Не шевелится? Казнь совершилась?
Я отнял руки. Человек в яме был одна сплошная кровоточащая рана. Изувеченная голова свесилась на грудь. Талиб в очках перекладывал камень из руки в руку. У ямы появился человек со стетоскопом, присел на корточки, приставил трубку к груди казнимого и покачал головой. По толпе пронесся стон. Талиб в очках опять размахнулся. Когда все было кончено и окровавленные тела небрежно забросили в две машины, люди с лопатами торопливо забросали ямы песком. На поле выбежали футболисты. Начался второй тайм.

Он щелкнул пальцами, сжал и разжал кулак.
— Значит, вам понравилось сегодняшнее представление?
— Так это было представление? — спросил я, потирая щеки. Неужели голос у меня дрожит?
— Публичная казнь — величайшее зрелище, брат мой. Драма. Напряжение. И наконец, хороший урок.
Талиб опять щелкнул пальцами. Охранник подал зажигалку. Талиб закурил, засмеялся и что-то пробормотал. Руки у него тряслись, и сигарета едва не полетела на пол.
— Лучшее свое представление я дал в Мазари-Шарифе в девяносто восьмом.
— Простите, что?
— Мы бросили тела собакам, представляете?
Я понял, о чем он. Талиб поднялся. Обошел вокруг дивана. Раз, другой. Опять сел и зачастил:
— Мы шли от дома к дому, хватали мужчин и мальчиков и расстреливали на глазах женщин, девочек и стариков. Пусть видят. Пусть помнят, кто они такие и где их место. В некоторые дома мы врывались, высадив дверь. И… я стрелял длинными очередями, во все стороны, пока не кончались патроны в рожке и дым не начинал есть глаза. — Он наклонился ко мне поближе, будто желая сообщить какую-то тайну. — Что такое подлинная свобода, понимаешь только там. Безгрешный и нераскаявшийся, ты вершишь благое дело, пули веером по комнате, и каждая находит свою цель. Ты — орудие в руках Господа. Это бесподобно. — Он поцеловал четки и вздернул подбородок. — Помнишь, Джавид?
— Да, ага-сагиб, — отозвался охранник помоложе. — Как такое забудешь?
Я читал о массовом истреблении хазарейцев в Мазари-Шарифе, городе, который одним из последних пал под натиском талибов. Сорая была такая бледная, когда передавала мне за завтраком газету.
— Дом за домом. Мы прерывались только на еду и молитву, — гордо продолжал талиб, будто речь шла о каком-то великом свершении. — Мы оставляли тела валяться на улице и стреляли, если родственники пытались затащить их в дом. Город был усеян трупами, псы рвали их на части. Собакам — собачья смерть. — Зажатая в пальцах сигарета ходуном ходила. Он приподнял очки и провел трясущейся рукой по глазам.

Мне вдруг вспомнилась фраза, которую я где-то слышал или читал. «В Афганистане много детей, но мало детства».

Отсутствующее выражение исчезло с лица Сохраба, глаза его больше не казались стеклянными. Они ожили. В них появился азарт. Щеки раскраснелись. Он ведь еще ребенок, как я мог забыть об этом! Зеленый змей потихоньку подбирался к нашему.
— Не будем торопиться, — прошептал я. — Ну, давай… иди ко мне…
Зеленый занял позицию чуть выше нашего, не подозревая о ловушке, которую я ему приготовил.
— Смотри, Сохраб. Это один из любимых приемов твоего отца. Старый приемчик под названием «подпрыгни и нырни».
Сохраб учащенно сопел, изо всех сил вцепившись в вертящуюся шпулю. Стоило мне мигнуть, как шпулю уже держали маленькие мозолистые руки с треснувшими ногтями. Где же Сохраб? Откуда взялся мальчик с заячьей губой? И почему все засыпал слепящий снег, пахнущий курмой из репы, орехами и опилками? Как тихо стало. Только откуда-то издалека доносится голос хромого старого слуги, зовущий нас домой. Зеленый змей теперь прямо над нами.
— Сейчас ударит, — шепнул я Сохрабу. — Момент настал.
Зеленый помедлил немного. Ринулся вниз.
— Готов! — воскликнул я.
Я проделал все блестяще. И это после стольких-то лет! Рывок в сторону — и мой змей увернулся. Слегка отпустить лесу, резко дернуть. Еще раз. Еще. Теперь мы выше. Описываем полукруг. Все, братишка, сопротивление бесполезно. Леса-то твоя с треском перерезана. Прием Хасана сработал. Зеленый, кувыркаясь и трепыхаясь, снижается. Люди у нас за спиной свистят и хлопают. Я вне себя от радости. Сияющий Баба аплодирует мне с крыши. Смотрю на Сохраба. Он кривит рот. Он улыбается! Не может быть! Ватага мальчишек уже кинулась вдогонку за змеем. Моргаю, и улыбка исчезает с лица мальчика. Но она была! Я сам видел!
— Хочешь, я принесу тебе этого змея?
Кадык у Сохраба дергается. Волосы развеваются по ветру. По-моему, он кивает. Слышу собственный голос:
— Для тебя хоть тысячу раз подряд!
Бросаюсь вслед за змеем. Всего-навсего улыбка. Она ничего не решает, ничего не исправляет. Такая мелочь. Вздрогнувший листок на ветке, с которой вспорхнула испуганная птица. Но для меня это знак. Для меня это первая растаявшая снежинка — предвестник весны. Бегу. Взрослый мужик в толпе визжащих детей. Смешно, наверное. Но это неважно. Ветер холодит мне лицо. На губах у меня улыбка шириной с Панджшерское ущелье.
Я бегу.


постійне посилання
16.11.2016, 21:41
The models of “American Gothic” stand next to the painting.


постійне посилання
07.11.2016, 21:29
Одри Ниффенеггер «Жена путешественника во времени»

На Клэр вельветовое платье цвета бордо и жемчуг. Она словно сошла с полотна Боттичелли, задержавшись по пути у Джона Грэма

Он стоит ко мне спиной, и мы смотрим друг на друга через зеркало. Бедный маленький я: в этом возрасте у меня спина худая, лопатки торчат, как прорезающиеся крылья. Он поворачивается, ожидая ответа, и я знаю, что должен сказать ему, сказать себе. Протягиваю руку, осторожно поворачиваю его, ставлю рядом с собой: бок к боку, одного роста, мы смотрим в зеркало.
– Посмотри. Мы изучаем свои отражения, мы как близнецы, отразившиеся в украшенном позолотой гостиничном зеркале. У обоих темные волосы, одинаковый разрез темных глаз и одинаковые круги под глазами, мы одинаково говорим и слышим одинаковыми ушами. Я выше, мускулистее и побрит. Он тоньше, нескладный, одни колени и локти. Я поднимаю руку и убираю со лба волосы, обнажая шрам, полученный в аварии. Бессознательно он повторяет мой жест, дотрагиваясь до своего шрама на собственном лбу.
– Такой же, как у меня, – пораженный, говорит мой другой я.
– Откуда он у тебя?
– Оттуда же, откуда и у тебя. Они одинаковые. Мы одинаковые.
Момент истины. Сначала я не понимал, и вдруг – вот оно, я просто взял и понял. Смотрю, как это происходит. Я смотрю на нас обоих одновременно, снова испытывая это ощущение потери самого себя, впервые понимаю совмещение будущего и настоящего. Но я слишком привык к этому, для меня это более чем нормально, и я остаюсь в стороне, вспоминая удивление девятилетнего себя, когда я внезапно увидел, узнал, что мой друг, учитель, брат – это я. Я и только я. Одиночество.
– Ты – это я.
– Только старше.
– Но… как же другие?
– Путешественники во времени?
Он кивает.
– Я не знаю, есть ли другие. В смысле, я их никогда не встречал.
В уголке моего левого глаза набухает слеза. Когда я был маленьким, то воображал, что есть целое сообщество путешественников во времени и Генри, мой учитель, – посланец, отправленный учить меня, чтобы потом я мог быть принят в это сообщество. Я по-прежнему чувствую себя отверженным, последней особью когда-то многочисленного вида. Так Робинзон Крузо обнаружил обманчивый отпечаток следа на песке и потом понял, что след его собственный. Другой я, маленький, как листок на ветру, прозрачный, как вода, начинает плакать. Я обнимаю его, обнимаю себя, и мы сидим долго-долго.

– Генри, кто твой любимый «битл»? – поднимает она глаза.
– Джон, конечно.
– Почему «конечно»?
– Ну, Ринго тоже ничего, но он какой-то вялый, да? А Джордж немного слишком из нового поколения, на мой вкус.
– Что такое «новое поколение»?
– Странные религии. Слащавая, скучная музыка. Жалкие попытки убедить себя в превосходстве всего индийского. He-западная медицина.
– Но тебе не нравится традиционная медицина.
– Это потому, что врачи все время пытаются убедить меня, что я ненормальный. Если бы я сломал руку, то стал бы большим поклонником западной медицины.
– А как насчет Пола?
– Пол – для девчонок.
– Мне Пол больше всего нравится, – застенчиво улыбается Клэр.
– Ну, ты же девочка.
– А почему Пол для девочек?
«Будь осторожен», – говорю я себе.
– Ну, знаешь… Пол – он, ну, милый «битл», да?
– Это плохо? – Нет, вовсе нет. Но парням больше интересны те, кто классные, и Джон – это классный «битл».
– Да. Но он умер.
– Можно оставаться классным даже после смерти, – смеюсь я, – На самом деле это гораздо легче, потому что не состаришься, не растолстеешь и не облысеешь.

Я внезапно просыпаюсь. Был какой-то шум: кто-то звал меня по имени. Голос как у Генри. Сажусь в постели и прислушиваюсь. Слышу шум ветра и крики ворон. А что, если это был Генри? Выскакиваю из постели и бегу босиком вниз по ступеням, за дверь, в долину. Холодно, ветер проникает через мою пижаму. Где он? Я останавливаюсь и вижу у фруктового сада папу и Марка, в оранжевых охотничьих костюмах, и с ними человек, и они все стоят и смотрят на что-то, но потом слышат мои крики, поворачиваются, и я вижу, что этот человек – Генри. Что Генри делает с папой и Марком? Я бегу к ним, сухая трава режет ступни, папа идет ко мне навстречу. «Дорогая, – спрашивает он,– что ты делаешь здесь так рано?» – «Я слышала, что меня кто-то звал», – объясняю я. Папа улыбается, как бы говоря: «Глупенькая», а я смотрю на Генри, может, он объяснит. «Зачем ты меня звал, Генри?» – хочется спросить мне, но он качает головой и прикладывает палец к губам: «Ш-ш, не говори ничего, Клэр».
...
Я снова оглядываюсь, но Генри не вижу, и папа говорит: «Пойдем, Клэр, ложись спать», и целует меня в лоб. Он выглядит расстроенным, и я бегу обратно в дом, потом тихо поднимаюсь по ступенькам и сижу на своей постели, меня трясет. Я не знаю, что только что произошло, но уверена: это что-то очень плохое. Очень. Очень.

Одной из лучших и самых горьких возможностей моих путешествий во времени было видеть маму живой. Я даже несколько раз разговаривал с ней; просто пара фраз: «Паршивая погода сегодня, не так ли?» Я уступал ей место в метро, шел за ней в супермаркет, смотрел, как она поет. Болтался около дома, где до сих пор живет мой отец, и смотрел, как они – и иногда я в детстве вместе с ними – гуляют, ходят в рестораны, в кино. Это шестидесятые, они молодые, элегантные, великолепные музыканты, перед ними простирается целый мир. Они счастливы, как жаворонки, они светятся успехом, радостью. Когда мы случайно сталкиваемся на улице, они машут мне рукой, думая, что я живу по соседству, люблю подолгу гулять, ношу странную прическу, таинственно исчезаю на какое-то время и меняю возраст. Однажды я слышал, как мой отец сделал предположение, что у меня рак. Меня до сих пор поражает, что отец так никогда и не понял, что человек, болтающийся рядом в первые годы его женитьбы, – это его сын.

Мне ужасно хочется попасть сегодня на симфонию, но вечером ничего нет. Наверное, отец сейчас возвращается домой из «Оркестр-Холла». Я бы сел на самый верхний ряд самого верхнего балкона (с акустической точки зрения – самое лучшее место) и слушал бы «Песнь о земле», или Бетховена, или что-нибудь такое же не рождественское.

Мой отец сидит на кухне за столом, спиной ко мне, глядя в окно на реку. Он не поворачивается, когда я вхожу. Не смотрит на меня, когда я сажусь за стол. Не встает и не уходит, и я понимаю это как согласие поговорить.
– Привет, отец.
Молчание.
– Только что видел миссис Ким. Она говорит, что дела у тебя не очень.
Молчание.
– Я слышал, что ты не работаешь.
– Сейчас май.
– Почему ты не на гастролях?
Наконец он смотрит на меня. Под упрямством притаился страх.
– Я на больничном.
– Давно?
– С марта.
– Больничный оплачивается?
Молчание.
– Ты болен? Что с тобой?
Я думаю, что он ничего не ответит, он просто вытягивает вперед руки. Они трясутся, как будто в них происходит свое крошечное землетрясение. Все, это конец. Двадцать три года целенаправленного пьянства, и он больше не может играть на скрипке.

– Привет, Клэр, – говорит Селия. Голос медовый. Мне хочется завернуться в ее голос и уснуть.
– Привет, Селия. Присаживайся.

Свет, падающий через кружевные занавески на окне, делает отца похожим на привидение; он выглядит как раскрашенная версия черно-белого себя.

Мы окунаемся в рутину. Генри работает со вторника по субботу в Ньюберри. Встает в половине восьмого, готовит кофе, надевает кроссовки и отправляется на пробежку. Когда он возвращается, принимает душ и одевается, я вылезаю из постели и болтаю с ним, пока он готовит завтрак. После этого мы едим, он чистит зубы и убегает на работу, чтобы успеть на электричку, а я возвращаюсь в постель и сплю еще час или два. Когда я встаю опять, в квартире тихо. Принимаю ванну, расчесываю волосы и надеваю рабочую одежду. Наливаю себе еще кофе, иду в дальнюю спальню, которую превратила в свою мастерскую, и закрываю дверь.

Когда женщина, с которой живешь, – художница, каждый день – это неожиданность. Клэр превратила вторую спальню в превосходный кабинет, полный маленьких скульптур и рисунков, пришпиленных на каждом дюйме на стенах. Здесь есть мотки провода и рулоны бумаги, торчащие с полок и из ящиков стола. Скульптуры напоминают мне воздушных змеев или модели аэропланов. Я говорю это Клэр однажды вечером, стоя в дверях ее мастерской в костюме и галстуке, вернувшись домой с работы и собираясь готовить ужин, и Клэр швыряет в меня одной из скульптур – она летит на удивление хорошо; и вскоре мы стоим в разных концах коридора и швыряем друг в друга скульптуры, проверяя их аэродинамические свойства.

Мы неплохо живем на зарплату Генри и проценты от моего вклада, но позволить себе настоящую мастерскую я смогу, только получив работу, а тогда у меня не будет времени, чтобы работать в мастерской. Это порочный круг. Все мои друзья-художники страдают от нехватки времени, или денег, или того и другого. Кларисса разрабатывает компьютерные программы днем и занимается искусством ночью.

В библиотеке Ньюберри есть лестница, которой я боюсь. Она расположена в восточном конце длинного коридора, отделяющего читальный зал от хранилища. Она не такая великолепная, как главная лестница с мраморными ступенями и гравированными балюстрадами. Здесь нет окон. Лампы дневного света, стены из шлакобетона, цементные ступени с желтыми полосками. На каждом этаже – глухие железные двери. Но не это пугает меня. Что мне не нравится в этой лестнице, так это клетка. Клетка высотой в четыре этажа, находящаяся в середине. На первый взгляд она кажется клеткой лифта, но лифта там нет и никогда не было. Кажется, в Ньюберри никто не знает, зачем эта клетка нужна и зачем ее сделали. Я думаю, чтобы люди не падали и не разбивались насмерть. Стальная клетка покрашена в бежевый цвет.

Когда я только пришел работать в Ньюберри, Кэтрин устроила мне экскурсию по всем закуткам и щелям. Она гордо показывала мне хранилище, комнату с артефактами, пустую комнату в восточном крыле, где Мэтт упражняется в пении, ужасающе неубранный кабинет мистера Алистера, кабинеты других работников, столовую для персонала. Когда Кэтрин открыла дверь на лестницу, по пути в комнату охраны, я на секунду запаниковал. Разглядел белые прутья крест-накрест и шарахнулся, как испуганная лошадь.
– Что это? – спросил я Кэтрин.
– А, это клетка, – спокойно ответила она.
– Это лифт?
– Нет, просто клетка. Не думаю, что ею пользуются.
– А-а. – Я подошел к ней и заглянул внутрь. – А дверь там, внизу, есть?
– Нет. В нее попасть нельзя.
– Ясно.
– Мы поднялись по лестнице и продолжили нашу экскурсию. С тех пор я стараюсь не пользоваться этой лестницей. Стараюсь не думать о клетке; я не хочу вообще помнить о ней. Но если когда-нибудь я окажусь в ней, я точно не смогу выбраться.

В Чикаго такая превосходная архитектура, что чувствуется необходимость что-нибудь сносить время от времени и воздвигать жуткие здания, чтобы народ мог оценить прелесть старины.

Будет выстрел, вопль, человеческий вопль. И пауза. И потом: «Клэр! Клэр!» И больше ничего. Я секунду посижу, не думая, не дыша. Филип побежит туда, и я побегу, и Марк, и все мы столкнемся у одной точки. Но там ничего не будет. Кровь на земле, блестящая и густая. Прижатая сухая трава. Мы будем смотреть друг на друга над лужей крови. Мы еще не знакомы. В своей постели Клэр услышит крик. Она услышит, как кто-то зовет ее, сядет, сердце будет часто биться в груди. Побежит вниз, за дверь, на поляну, в одной ночной рубашке. Увидит нас троих, замрет, ничего не понимая. За спинами ее отца и брата я прижму палец к губам. Когда Филип пойдет к ней, я повернусь, уйду в безопасность фруктового сада и буду смотреть, как она дрожит в объятиях отца, а Марк будет стоять рядом, нетерпеливый и озадаченный, с гордой мальчишеской щетиной на щеках, и смотреть на меня, как будто пытаясь вспомнить. И Клэр посмотрит на меня, я помашу ей рукой, и она уйдет с отцом домой, и помашет рукой в ответ, худенькая, в развевающейся ночной рубашке, как ангел, и будет становиться все меньше и меньше, исчезая вдалеке, и исчезнет в доме, а я останусь стоять над маленьким политым кровью местом и буду знать: где-то там я умираю.

Встаю. Ступни белые и не шевелятся. Я их не чувствую и не могу пошевелить ими, но иду, шатаясь, по снегу, иногда падаю, снова поднимаюсь и иду, и это продолжается бесконечно, и потом я начинаю ползти. Переползаю через дорогу. Вниз по бетонным ступенькам, цепляясь за поручни. Соль попадает в раны на руках и коленях. Доползаю до телефона-автомата. Семь гудков. Восемь. Девять.
– Да, – говорит мой голос.
– Помоги, – говорю я. – Я на парковке на Монро-стрит. Тут ужасно холодно. Я у будки охранника. Приезжай и забери меня.
– Хорошо. Оставайся там. Мы сейчас будем.

Она осторожно берет руку Генри, которую тот молча протягивает, как будто она выиграла ее у него в покер.

Я с восхищением смотрю, как деловито Клэр ходит по кухне, как будто она Бетти Крокер, как будто она это делала долгие годы. Она справится без меня, думаю я, наблюдая за ней, но я знаю, что это не так. Смотрю, как Альба смешивает воду с пшеницей, и думаю о ней, десяти-, пятнадцати-, двадцатилетней. Но еще не конец. Я еще не выдохся. Я хочу быть здесь. Я хочу видеть их, хочу обнимать их, я хочу жить…
– Папа плачет…– шепчет Альба Клэр.
– Это потому, что приходится есть мою стряпню, – говорит ей Клэр и подмигивает мне, и я вынужден рассмеяться.

– Жаль, я не могу сейчас остановить время, – говорит он. Я пробегаю пальцами по его волосам. Они жестче и гуще, чем раньше, до того как поседели.
– Клэр.
– Генри.
– Пора…– Он останавливается.
– Что?
– Это… я…
– Господи. – Я сажусь на тахту, глядя на Генри. – Но… не надо. Просто… останься. – Я сильно сжимаю его руку.
– Это уже случилось. Постой, дай я сяду рядом с тобой.
Он вытаскивает себя из кресла и садится на тахту. Мы лежим на холодной ткани. Я дрожу в тонком платье. В доме смеются и танцуют. Генри обнимает меня, согревая.
– Почему ты мне не сказал? Зачем позволил мне пригласить всех этих людей? – Я не хочу сердиться, но ничего не могу поделать.
– Не хотел, чтобы ты была одна… после этого. И хотел со всеми попрощаться. Было здорово, последнее ура…
Мы лежим тихо какое-то время. Бесшумно падает снег.
– Сколько времени?
– Двенадцатый час. – Я смотрю на часы.
– О господи.
Генри берет с другого кресла одеяло и заворачивает нас в него. Поверить в это не могу. Я знала, что это будет скоро, что это должно случиться рано или поздно, но вот оно пришло, и мы лежим здесь и ждем…
– О, почему мы ничего не можем сделать! – шепчу я Генри в шею.
– Клэр…
Руки Генри обнимают меня. Я закрываю глаза.
– Останови это. Откажись. Измени это.
– О Клэр!
Голос у Генри тихий, я смотрю на него и вижу слезы, они сияют в отражающемся от снега свете. Кладу голову на плечо Генри. Он гладит мои волосы. Лежим так долго-долго. Генри потный. Прикладываю ладонь к его лицу – он горит как в лихорадке.
– Сколько времени?
– Почти полночь.
– Мне страшно.
Я обвиваю его руки своими, опутываю его ногами. Невозможно поверить, что Генри, такой крепкий, мой любовник, это настоящее тело, которое я держу, прижавшись изо всех сил, может исчезнуть.
– Поцелуй меня!
Я целую Генри, и вот я одна, под одеялом, на тахте, на холодном крыльце. Идет снег. Внутри смолкает музыка, и я слышу, как Гомес считает: «Десять! Девять! Восемь!», все присоединяются: «Семь! Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! С Новым годом!», хлопают пробки шампанского, все разом начинают говорить, кто-то кричит: «А где Генри и Клэр?» На улице пускают ракеты. Сжимаю голову руками и жду.

Небо пустое, я падаю в высокую траву («Только бы побыстрее»). Я стараюсь не шуметь, и, конечно, отдаленный звук заряжаемых ружей не имеет ко мне никакого отношения… Но нет: меня бросает на землю, я смотрю на свой живот, который разрывается, как гранат, суп из кишок и крови в чаше моего тела; совсем не больно («Такого не бывает»), и я просто смотрю на эту кубистскую версию своих внутренностей. («Кто-то бежит».) Единственное, что я хочу, это видеть Клэр, и я кричу ее имя («Клэр, Клэр!»)… И Клэр склоняется надо мною, она плачет, Альба шепчет: «Папочка…»
– Люблю…
– Генри…
– Всегда…
– Боже, боже…
– Мир достаточно…
– Нет!
– И время…
– Генри!

В гостиной очень тихо. Все смотрят на нас, замерев, остолбенев. Поет Билли Холидей, потом кто-то выключает проигрыватель, и наступает тишина. Сижу на полу, держу Генри. Альба склонилась над ним, шепчет ему в ухо, трясет его. Кожа Генри теплая, глаза открыты, смотрит мимо меня, он тяжелый в моих руках, такой тяжелый, бледная кожа разорвана, все внутри красное, разорванная плоть обрамляет тайный мир крови. Качаю Генри. В уголке рта у него кровь. Вытираю ее. Неподалеку взрываются хлопушки.

Смерть матери целиком поглотила моего отца. Каждая минута его жизни с тех пор была отмечена ее отсутствием, каждое его действие было плоским, потому что не было ее, чтобы вдохнуть в него жизнь. Матери бы это очень не понравилось. И когда я был молод, я не понимал этого, но теперь я знаю, как отсутствие означает присутствие, и оно как больной нерв, как темная птица. Если бы мне пришлось продолжать жить без тебя, я бы не смог, ты знаешь. Но мне хотелось бы видеть, как ты идешь свободная, волосы сияют на солнце. Я не видел это своими глазами, только в воображении, которое создает рисунки, которое всегда хотело нарисовать тебя, сияющую; надеюсь, что это видение будет правдивым.

«Wisconsin Death Trip» (1973) – знаменитая книга Майкла Леси из фотографий Чарльза ван Шейка и газетных материалов конца XIX в.; сюрреалистический кошмар, составленный исключительно из фактических материалов. В 1999 г. Джеймс Марш выпустил экранизацию.


постійне посилання
27.10.2016, 00:14